Черновики Лены (Alice) Сибо-Блейм [Метро 2025]

Silent_Hill_sketch_dump_by_Rhynn Дикарка - песок и Кино Крысак - с эмблемой Карта Метро2025

«Красная Стрела»,  Лена

Метро 2025г… Путь в Никуда из Ниоткуда…

В 2025 году еще не было столько тьмы нечеловеческой, но людская тьма сгущалась в московском метрополитене с каждым днем…

Люди опять хотели войны…

История недавних лет их ничему не научила, пока существует человеческий род, он будет воевать, это закон. Ведь мы самая развитая форма жизни на планете, были ей, по крайней мере, последние несколько миллионов лет. У нас в предыдущем тысячелетии кончились природные враги. Не осталось тьмы внешней, перед которой нам так необходимо было объединяться все эти бесчисленные века. Оставалась только та тьма, что жила внутри нас. Оставался только один самый последний враг.

Мы сами.

И даже загнанные своей глупостью под землю мы не сдавались. Мы опять хотели войны. Сами не понимая этого, мы вновь совершали любимую нами ошибку. Если ошибка нам так полюбилась, если стала для нас входом из самой запутанной ситуации, значит ли это, что она перестала быть ошибкой. Что значит вообще – совершить ошибку? Сделать то о чем, потом можно пожалеть?

***

Первая часть расскажет о жизни Метро (наверное, теперь уже нужно писать с большой буквы).

Но как снаружи, так и изнутри. О нет, не снаружи метро, не о поверхности будет этот рассказ. Снаружи тех людей, которые пустятся в путь. Снаружи от их взглядов, от их собственных миров.

Вторая же расскажет о причине тех изменений, что происходили в мире в эти годы, попытается объяснить отчасти необъяснимое – саму причину появления мутантов.

Ведь радиация и вдобавок к ней биологическое оружие, массово сбрасываемое над Москвой, да и всей Россией – лишь один из факторов. Есть и другие. Они должны быть по одной простой причине. Вероятность появления даже стерильных особей-мутантов так низка, что и через сто лет будут только обезображенные радиацией заживо гниющие представители уже существовавших видов. Для того чтобы образовался новый вид необходимо много факторов, и радиация тут не столько помогает сколько мешает.

2012 год – Обмен Ударами между западом и востоком, Россией и США (по другой версии 2013, но точно установить дату начала Конца уже невозможно – все произошло зимой уже во время идущих праздников. Этим отчасти объясняется обилие всевозможных запасов, что поначалу тащили все кому не лень с рынков, как в защите, так и без, надеясь сам знаете на что.)

Есть версии, что все начал Китай, но это лишь разговоры у костров, многие из распускающих подобные слухи все еще донашивают форму вооруженных сил РФ, но слухами от этого эти разговоры быть не перестают.

2018-2019 годы – Люди с дальних станций, словно предчувствуя что-то надвигающееся (извне?) стекаются  поближе к центру метрополитена. Станции окраинки пустеют, теперь только инвалиды, получившие фатальные дозы облучения, обожженные на поверхности да крысы, что плодятся в геометрической прогрессии, властвуют там.

2020 год – Первые странности в метро, первые сообщения о встречах с мутантами.

2021 – Миграция крыс с дальних станций, некоторые считают, именно это послужило причиной последующих событий (пандемии).

2022 – Первые вспышки бешенства среди людей. С дальних станций приходят (приползают, зачастую таща за собой по рельсам свои внутренности) все те бедолаги, что там оставались до конца.

Видимо конец все же наступил, если теперь там нет ни крыс ни людей, то кто же там поселился? Этот и подобные вопросы все сильнее мучают тех людей, которым по «долгу службы» нужно ими мучиться, а также тех, кому не нужно каждый день думать, где наскрести мха, чтобы не сдохнуть.

2025 год – Вовсю идет грызня между людьми, запертыми от света в тоннелях столицы. Война между Ганзой и Красными.

2033 год – Неизвестная угроза со станции ВДНХ

2034 годы – Вторая эпидемия бешенства у людей.

***

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 1. Нагатинская все еще жива…

Судьба снежка предрешена…

Растаять только в этом мире может он…

 

Костер всполыхнул, выбрасывая очередную порцию искр, которые взлетели неожиданно высоко, для этого раза.

-Хорошая попытка, – подумал тихим шепотом вслух один из сидевших по обеим сторонам огня патрульных, паренек с копной коричневых волос на голове.

Раньше Вадима бы послали куда подальше, а если точнее – в его мастерскую к отчиму возиться над очередным агрегатом («девайсом», как их любил называть его приемный отец), но теперь все от пятнадцати лет парни ходили на патрулирование. Указа-то, конечно, не было, на их станции их вообще не было никогда, когда-то была высказана мысль что это, в конечном счете, станцию и погубит. Тогда, давно, от неё просто отмахнулись.

Станция доживала последний месяц полумирной жизни, ну или существования. Вокруг колонн раскинулись палатки, где шла вечная суета. Жизнь на виду имеет свои недостатки, есть и преимущества. Но их мало, как и вообще преимуществ подземной жизни.

Общая сплоченность перед опасностью каждый день могла показать свою вторую, тайную, темную сторону. Когда люди вместе держатся это хорошо. До тех пор пока ты сам с ними, пока они тебя считают за своего. Как только ты выходишь из их группы сразу понимаешь, что не все прекрасно в стадной жизни.

Для отбившихся ненароком от стаи и для чужаков.

Но Вадим не задумывался над этим. Он прожил тут на этой станции уже двенадцать лет, а это большая часть его жизни. Постепенно стирались краски с прошлого, воспоминания уходя не то чтобы назад, скорее куда-то вглубь – становятся серыми похожими на дым от папиросы. И все больше смешиваются с темнотой. Как бы к ней глаза не привыкали она всегда тьма, светом ей стать не суждено. По крайней мере – для человека.

-Вот что я скажу, может и испорчу кому настроение, но не все, же поднимать его, так и окончательно свихнуться можно, – у старика в старом бушлате голос напоминал шорохи самого туннеля метро. – Неладно что-то в метро стало, раньше который год жили все лучше, приспосабливались потихоньку! – Старик сплюнул, он говорил на возвышенных тонах, словно старался прокричать себе дорогу в молодые головы. Сидевшие вокруг костра были не так уж и молоды по меркам Вадима, но все в мире относительно, как говорил Яшин.

-Не бурчи.

-Я не бурчу.

-Добурчишься ты дед. Беда она такая. Пока не скажешь о ней – не придет.

-Счастливчики только так могут считать, и те, у кого молоко на губах еще не обсохло.

-Ну не обсохло, я его не вытирал просто. Па-амять.

Все как-то потемнели – лица у всех стали отрешенные.

-Патрульные еще называетесь то вы как. Кто смотрит? Я один!

Вадим опять начал клевать носом. Мысли медленно тонули в темном омуте сознания, а потом словно головастики судорожно пытались быстрыми движениями выбраться вверх, на поверхность. «Побыстрее бы закончилось это дежурство, может и Яшин сегодня не будет опять ночевать в своей оранжерее» – была одна из этих сонных мыслей. Яшин была фамилия, никто не знал его имени, никто не спрашивал, он и не говорил. Никому. Они вместе пришли двенадцать лет назад на эту станцию с ним. Он подобрал Вадима мальчуганом на поверхности.

Вадим не помнил, где были тогда его родители и почему он оказался там один. Он смутно помнил, как сначала они бежали, а потом его взял на руки совершенно чужой человек. Торговые ряды, мимо пробки и отчаянно пытающихся выбраться из неё автомобилей, сквозь крики и мимо одиноких фигур они бежали к выходу метро. Это – все что он запомнил. Ни на этой, ни на соседних станциях его родителей не оказалось. Это – все что он теперь знал.

Все смешалось в те мгновения, и эту суматоху память Вадима, подчиняясь какому-то непонятному инстинкту, постоянно пыталась забить в крепкий ящик и кинуть на самое дно колодца памяти.

У него были когда-то мысли попытаться их разыскать, были, конечно. Но тогда он был еще слишком маленьким его бы никуда не отпустили, приемный отец, а именно так Яшина он называл теперь, был слишком нужен на станции. Его бы тоже не отпустили. И сбегать смысла не было, даже тогда в первые годы подземной жизни было слишком много опасностей в этих тоннелях. Наверное, их было много, еще когда по ним носились поезда, только тогда они были у людей в их страхах перед подземельем.

А теперь они постепенно становились реальностью.

А если честно – Вадим, наверное, рос слишком смышленым, чтобы сбежать на поиски родителей, как бы ему этого ни хотелось. Тогда это еще было просто – не было укреплений из мешков с песком напополам со всяким мусором, что не нужнее был на станции, не было патрулей, что теперь сменялись каждые шесть часов. Теперь не только прийти незамеченным, но и уйти со станции было проблематично. Если ты ребенок – тебе помешает людская жалость или планы на твое будущее, если ты взрослый ты мог оказаться просто незаменим.

Хорошо когда тебя есть, кому заменить, ты свободен, тебя не держит твоя совесть и главное – другие люди.

Однажды его приемный отец сказал, что все горе умных людей происходит именно по причине их мозгов, но в них, же и единственное спасение. Вот такой вот замкнутый цикл – добавил он тогда.

-Слухи множатся, уж и не знаю во что верить, если и правда это – то быть беде.

-А что за слухи дед?

-Да то с одной, то с другой станций люди уходят. И всё с дальних, да все к центру. Словно гонит их что-то, но, сколько ни спрашивай, либо молчат, либо мычат что-то невразумительное.

-Так это же давно и понятно дело – в центре жизнь лучше!

-Но никто не ждет их там, и все равно бредут.

-Ты чего-то не договариваешь опять.

-И еще тварь какую-то непонятную на Киевской заставе пристрелили месяц назад – говорят не человек это точно. Сначала думали – от радиации бедолагу раздуло. Так нет, все кто осматривал, говорят одно – ну не человек это. И никогда им быть не могло. Страшно там людям теперь. С Филевской приползло это и непонятно как через все ихние заставы ползло, и главное, сколько времени оно было на виду и почему его там-то пропустили.

-Туда уже не суются никто и теперь оттуда беженцев не пускают. Боятся люди.

-Да и с Полежаевской вот тоже нехорошие слухи.

-Откуда ты все это знаешь дед?

-С Тульской стучали, – задумчиво пробормотал старик и опять полуслепыми глазами уставился на огонь костра.

На Нагатинской были проблемы с электричеством, это Вадим знал всю сознательную жизнь. Сам ведь работал там, где оно больше всего было нужно. Им в мастерской паек электроэнергии уменьшили в два раза, и паять им приходилось теперь зачастую при свечах, которых было навалом. Были, правда и керосиновые светильники, которые умудрялись переоборудовать под сальные и заправлять «от свиней». Но они были нужнее по хозяйству. Свечи были не такими безопасными и, боясь пожара, их запретили к использованию везде, кроме хозяйственных целей.

К которым и относилась мастерская отца. Сверху тащили все что можно, но в обход – через другие станции, поэтому им все это приходилось чинить, иначе поток вещей оскудел бы.

Дозорные жгли все, что могли зачастую в костер отправлялись даже красивые вещи с поверхности, все, что было из дерева и могло гореть – горело. Красота ценилась меньше эффективности. Огонь был нужен, у патрульных был фонарь, но его берегли. Огонь был нужен даже не столько, чтобы рассеять тьму вокруг караульных, сколько чтобы рассеять ту, что постепенно собиралась у них внутри. С первым огонь справлялся слабо, а вот со вторым… справлялся, но все хуже и хуже.

Перед тем как что-то кинуть в костер всегда проводили счетчиком Гейгера, и если раздавался характерный треск – кидали все равно, но многие на время отходили на пару метров, закрывая глаза и лицо.

Когда Вадим был еще маленьким у него был друг, Серега Панкратов, они вместе перечитали почти все книги, бывшие у них тогда, вместе хотели уйти разыскивать родителей – у Сереги отец так и не успел тогда с работы, а мать умерла через два года, врачей на Нагатинской не оказалось, а те, кто просто что-то смыслил в обработке ран так и не смогли понять от чего. Перед смертью она много бредила, и все ей казалось, что отец где-то тут, в метро, что он все же успел, она так и называла его – отец, а не муж, даже не по имени. Просто отец, сначала «Твой отец Сережа», а потом когда температуру уже не могли сбить неделями просто «отец».

И как-то проснувшись вместе со станцией этим условным «утром» Вадим не нашел нигде Сергея. Все кого он ни расспрашивал, молчали, кто-то даже прятал глаза. Он так и не узнал, что с ним стало, может, сбежал искать отца. Все может быть. Но почему-то после этого Вадим стал еще более нелюдимый, чем раньше и не хотел уже заводить новых друзей. Да и молодежи вообще на станции было мало, те, кто помнил еще тот, наземный мир быстро вырастали и превращались уже почти в стариков к тридцати годам. По количеству болячек и по седине волос. А новые дети рождались слабые, смертность среди них была просто ужасной. Да и не в этом было дело, не в том, что не с кем было, просто люди менялись. И без того интересовавшиеся до этого только собой и своей жизнью они теперь напоминали загнанных под землю не волков так шакалов.

Вынужденных пока мириться друг с дружкой.

Но у него хотя бы была фамилия. У Вадима было только имя. Хотя он не переживал особенно по этому поводу. Только иногда просыпался, чуть ли не в холодном поту, когда ему казалось, что вот-вот он вспомнит это слово. Странно, наверное, было то, что он забыл, Яшин сказал, что это шок и когда-нибудь пройдет. Все равно странно – не таким уж и маленьким он был тогда.

Старик, кряхтя, поднялся и на полусогнутых ногах побрел к стене туннеля. Нагнувшись, приложил ухо к трубе.

-Ну как, стучат твои Тульские? – С улыбкой произнес один из бойцов самообороны станции, как их еще называли пока. Он был в рваном ватнике, шапке, таких же рваных штанах и высоких охотничьих где-то явно на поверхности добытых сапогах. Из всех патрульных автомат был только у него. Да и то он был уж чересчур хорошо Вадиму знаком – не раз приходилось ему чинить этот древний АКС-74У с сильно расшатанным затвором. Яшин занимался более серьезными вещами – сооружением гидропонного сада, а теперь и совсем запредельно серьезными – наблюдениями за своей системой. Как бы хорошо все сделано не было, его постоянно приходится чинить, практика, раз за разом доказывала людям, что это так. Он там ночевал и постоянно что-то чинил. Но по сути именно его руки, а не тех, кто там еще работал, кормили всю станцию.

Так считал Вадим, возможно, ему просто приятно было так считать.

Эти мысли, это была плата за то, что их ни за что бы не отпустили со станции, даже на время, даже с кем-то из проводников. Так что с поиском родителей все было глухо, Вадим это знал и как-то постепенно свыкся с мыслью простой и неприятной одновременно – он, скорее всего тут останется надолго. А о розысках кого-то из прежних «знакомых» можно забыть. Желательно забыть, собрать все эти мысли, которые не нужны тут в такой простой и примитивной жизни, забить в ящик покрепче и сбросить туда где не найдет он сам. Ящиков у них на станции было навалом, они хорошо горели, но вот колодцы он видел только на старых картинках. И они почему-то словно манили его, возможно он сам того не ведая видел сходство между своей жизнью и положением человека, которого самого заколотили в ящик и сбросили в темноту, в ледяную воду, туда откуда самому не выбраться, туда где кроме тебя никого нет.

Был такой сон у него в детстве, но он его практически забыл, как и большинство своих снов, они все были не достойны того чтобы их помнить.

«Надолго» интересное слово. Когда ты молод, можешь считать «надолго» не синоним «навсегда», но расскажи ты про это кому из старших и он рассмеется.

-Не, не время еще. – Сухой скрип старика вторгался в мысли Вадима. Ему было интересно и в то же время лень спрашивать у «деда» – каким же образом он может слышать отсюда то что творится за километры.

-А что слушаешь.

Старик промолчал. Он так и остался сидеть, вслушиваясь в возможно одному ему ведомые метровские дали. В свете единственного на двухсотом метре костра его прислонившаяся к стене туннеля фигура напоминала мешок с углем. Только рваный, из которого во все стороны что-то торчало.

В эти годы патрульные еще не были теми обвешанными оружием людьми, в которых они эволюционировали буквально спустя десятилетие. Во-первых, тогда было, как это ни странно звучит – мало оружия. Милицейские участки и магазины охотничьего оружия ждали еще своей очереди. Бункеры расквартированных под Москвой частей еще не были разграблены, а точнее еще даже не были найдены. С поверхности сталкеры тащили в первую очередь то, что может пригодиться в жизни, а не в смерти. Своей или чужой, какая заживо погребенному разница. Все просто хотели перетянуть эти годы, переждать и уж если выжили тогда, то грех погибать теперь, только бы пару лет протянуть, а там можно и наверх. Так и тянули свою волыню, только не все. Станковых пулеметов Вадим в глаза не видел, но слышал, что есть где-то в центре, парочка. Защищаться все эти годы приходилось в первую очередь от мародеров и страха перед будущим.

Ну и еще от одиночества.

Но это кому как.

Яшин как-то сказал своему сыну, что у старика, наверное, уже слуховые галлюцинации из-за длительного пребывания под землей. Он еще тогда добавил – старые люди плохо ко всему приспосабливаются. Только молодые, как он, Вадим, а также рожденные здесь смогут действительно не только создать себе новый дом, но и жить в нем.

А не грезить наяву своим прошлым.

Жизнь налаживается, торговля процветает – что еще нужно в такой дыре как эта?

Вначале отец  обрадовался, увидев принесенные на станцию мешки с семенами. Сталкеры с Тульской поднимались ради продовольствия но, вскрыв очередной подвал разрушенного магазина, увидели в мешках это.

Кто бы знал, как они фонили! Половину их оставили на Тульской, а половину, в знак «дружбы», отправили по соседям. В дар как бы.

-Бесплатный сыр бывает, сам знаешь где, – пробормотал он тогда, но шанс был интересный и целый год он собирал гидропонный «сад». Вначале подавали питательный раствор каждый день, с водой проблем особых не было тогда. Но ростки начинали сыреть, становились хрупкими. Он раз за разом переделывал установку. Пока не понял самого главного – не нужна им почти тут вода вообще. Воздух сырой и без света вода только во вред. А со светом были проблемы всегда. И поняв это, собрал её именно для условий их станции.

Как все тогда встречали первый урожай. Словно это было открытие века, словно человек изобрел что-то кардинально новее, а не вновь прошелся по своим следам былых успехов. Это был праздник, один из немногих на станции.

Помидоры росли странные, но росли и это главное воду им давали только раз в неделю. Каждый раз их проверяли счетчиком, но они фонили не сильнее чем любая другая пища и, несмотря на временами довольно экзотический внешний вид их с удовольствием ели.

Хотя Яшин однажды сказал – эти семена там годами лежали, пусть и в подвале, но все равно. Это уже даже не помидоры, а что-то нереальное. Они просто похожи на помидоры вот и все, – добавил через минуту и вернулся к своей работе. Все что он хотел говорить, он говорил своему приемному сыну, так при всех он был молчалив и зачастую ограничивался короткими «да» – «нет». Или просто кивал. Если ему хотелось поговорить с самим собой – он шел к Вадиму в мастерскую. Наверное, он его считал еще чем-то вроде записной книжки. Это был словно его дневник, которому можно было доверить любые свои мысли. И доверял, и сам Вадим понимал, что о многом услышанном от Яшина желательно молчать.

Письменных дневников он не вел, ибо не видел смысла. Да и для бумаги можно найти лучшее применение.

У него в оранжереи всегда круглосуточно горел свет. Растениям свет был нужен постоянно, в отличие от людей. Хоть сороковка, но горела несмотря, ни на что. В ряды стояли перевернутые пластиковые бутылки, которые искали по этой и соседним станциям.  Они были разрезаны пополам, и из каждой получился дом для одного куста. Донышком вниз и отверстия по периметру. Вадим тогда помогал ему с ними. Они держали свиней и птицу на станции, но куры плохо переносили подземные условия, а свиньям наоборот все было ни по чем. Впрочем, как и людям.

Все что от них оставалось, все отходы шли сюда. Никто сначала не верил, но получилось ведь.

Даже при таком слабом освещении урожаи были и это главное, можно было жить.

Да в те годы главная проблема была – еда, особенно на станциях удаленных от центра.

А дальше…

Новые проблемы обошли уже эти станции стороной. Но в самом худшем смысле обошли.

На станции их все старались друг к другу не лезть. И так слишком многая часть жизни проходила на виду у всех. Начальство в первые годы вообще было условным. Он смутно их помнил – эти «первые годы». Запомнились крики и суета. Как всегда, но постепенно они стихали в его памяти, сменяясь обычной каждодневной рутиной. Он никогда не любил порядок, не любил подчиняться, но все, же между глупой суетой и теперешней жизнью видел эту, такую ощутимую разницу.

Не нравилась ему суета. Сразу хотелось уйти в сторону и наблюдать со стороны. Он не любил толпу. Наверное, она слишком сильно его напугала тогда в детстве. Когда мимо неслись люди, ревели моторы, ярко вспыхивали фары. И толпа, толпа, увидев которую человек, бежавший с ним рука об руку, шарахнулся в сторону, словно от чуждого разуму монстра и, схватив Вадима на руки, кинулся в обход по переулку.

-Словно оно нас всех к центру сгоняет, – прошептал старик.

-Кто?

-Да метро епт его за ногу…

Кто-то рассмеялся, наверное, для себя в первую очередь.

Тут анекдоты любили слушать, но почему-то не любили рассказывать.

Поначалу когда еще не было чертовщины этой – были люди. В туннелях поодиночке лучше было не ходить. Грабили и насиловали тогда намного чаще, чем теперь. Ныне же даже мародеры боятся уходить с насиженных полупустых станций. А если соберутся – так всей толпой в набег. Раньше же в первые годы то тут, то там бывало, крики в тоннелях звучали постоянно и эхом уносились за несколько километров. Именно против этих людей, которым не сиделось вместе со всеми, и ставили посты. У многих тогда еще не было оружия, ведь те, у кого оно было часто мучимые ночными кошмарами и памятью о потерянных друзьях и близких уходили их искать по тоннелям метро и, чаще всего, больше никогда не возвращались обратно. С любым ломом бродил сброд по два-три человека, а то и по одному зачастую будя спящих на станции своими воплями криками стонами или плачем. Их часто гоняли – они отходили все дальше к заброшенным станциям, залезали в поисках укрытия туда, куда не один здравомыслящий человек не полезет.

Иногда горе и отчаяние доводит человека до состояния, в котором другие люди уже не видят в нем человека, а видят в лучшем случае – зомби.

В первые дни многим, наоборот, по выражению отца «снесло крышу от эйфории», очень многие ликовали, некоторые сходили с ума. Были и те, кто, раздобыв любое сносное оружие, уходил со станции в перегоны, а дальше никто не знает уже куда. Многие из них сбивались в «волчьи стаи», чтобы опять напомнить о себе обитателям Нагатинской, но уже трупами её обитателей. Грабили и убивали постоянно, уходить со станции было опасно, до вооруженных караванов на дрезинах тогда всем станциям было далеко. «Человеческий фактор» сказывался по полной в своей самой ужасающей форме.

-Да нелюди все это, – говорил Яшин.

-Не… люди… – Повторял за ним майор. На его уже почти инвалидных плечах лежали все вопросы обороны станции. Наверное, все же хорошо, что он отошел в мир иной еще в те дни, когда обороняться приходилось только от людей. Он же так горевал, когда один из местных сумасшедших рассек череп его подчиненному. Буд-то и не умер мир, да… действительно… сколько бы людей не гибло, хоть сразу все, хоть постепенно – это все «там» и ты о них никогда не слышал и не услышишь больше, а это «здесь», человек, живущий подле тебя, рядом с тобой, на виду, все на виду…

А еще это был единственный ответственный человек на станции, который иногда думал не только о своих проблемах, многие другие проявляли видимость активности только для того чтобы их не трогали, чтобы не выбиваться из общей стаи, ну или её видимости. Ответственность, это не самое лучшее слово в мире, наверное, как и множество других подобных «слов» оно было испохаблено и омыто грязью теми, кто его употреблял не вовремя и не к месту или просто так, слишком часто. Вадиму не нравилось то, что он чувствовал, когда говорили об ответственности, наверное, его коробило это слово, смысл, нет, скорее его задевали люди, которые его произносили.

 

Его ответственность заключалась в том, что за людей, с которыми работал, майор переживал, не просто, потому что должен, нет, потому, что сам от начала и до конца считал – мы все тут, мы все вместе, нам этот осколок мира достался, и нет смысла пенять на судьбу…

Наверное, он все-таки попал не на ту станцию, где был нужен. Не на таких радиальных станциях как Нагатинская нужны были подобные люди, тут он мог стать разве что тираном, если бы захотел, словами и внушением собственным примером ничего нельзя было добиться у людей, каждый из которых считает себя умнее всего остального стада и держится только за себя. Такое сообщество даже без внешней угрозы уже практически обречено.

Но теперь-то проблематично уехать, если ты к тому, же сошел на перрон своей старости.

В первые дни недели месяцы оглушенности люди, наверное, просто стали автоматами, одни работали как прежде, другие сходили с ума и ломались, несмотря, на шквал чувств и мыслей внутри, снаружи они действительно были автоматами.

Потом пришло осознание того что «это» все же действительно случилось, это не сон и внезапно не окончится однажды утром, они не проснуться в своих кроватях и им не нужно будет идти на работу или в школу. Дальше люди опять начали расслаиваться и вновь объединяться, но уже сознательно, они опять постепенно становились людьми…

Только не все…

Тогда они еще не понимали что с метро что-то не так. Они просто считали его своим домом, не очень уютным и приветливым – но это можно исправить, его можно обжить, все-таки домом…

Первыми себя странно вести стали крысы. Маленькие и не очень мохнатые зверьки и те, которые ходили на двух лапах. Хотя, наверное, все же и тут люди впереди. Не всех угнетал страх – многие наслаждались как всегда свободой. С самых дальних радиальных станций, все кто там до этого ютился, вдруг разом потянулись к соседям. И это было жутко, ведь все кто еще сохранил человечности хоть каплю в уголках души давно ушли оттуда, там жили уже не люди. Нельзя сказать, что они были хуже людей. Хорошо и плохо вообще лишь критерии выдуманные людьми, к большинству вещей в этом мире они не подходят, просто, когда те, кто там обитали, перестали вести себя как люди, то стали врагами этим самым человекам. Всем соседям приходилось спешно вооружаться и усиливать патрули. Население их, да и не только их станции понимало – с отморозками нужно что-то делать. Если ближе к центру с этим особенных проблем не возникало, там были те, кто с легкостью мог разобраться, было оружие и разбирались быстро и жестоко. То на отдаленных станциях проблема вставала жестко. Но её решили, расписав караулы и заказывая спешно вооружавшимся соседям с Тульской и Серпуховской все больше оружие с поверхности в обмен на отремонтированные вещи и продукты оранжереи. Витамины ценились как белок, но как только начались трения между станциями Кольцевой линии и Красными взлетели цены на оружие. Умелые руки и знания ценились же одинаково высоко всегда и везде. Хороших спецов на соседних станциях не оказалось, в основном торговцы, а на Нагорной вообще попы из храма, что неподалеку на поверхности стоял. Человек тридцать, которые уже через год еще стольких же обратили в свою веру. В чем отличия именно их веры от обычной православной Яшин не знал, но всегда в разговорах старался обходить эту тему.

-Не спи сынок, простудишься ведь… – Вадим спросонья со всей силы сжал ствол своего ИЖа, он и не заметил, как начал клевать носом. Поднял голову и огляделся. Уже пришла сменка, люди, с которыми дед беседовал, ушли, а пришедшие были какими-то молчаливыми. Устали, наверное, ведь перед вахтой все еще работали либо на свиноферме либо в оранжерее. Грибные плантации в те годы были еще не популярны, но на Нагатинской, учитывая экономию электричества, уже подумывали над этим.

За те годы, что он прожил тут, Вадим еще не перезнакомился со всеми на станции, наверное, он не очень любил заглядывать людям в лица. Может  он просто рос слегка нелюдимым, но он не знал тех, кто сидел теперь напротив него у костра. Да и они его не знали, так даже лучше. Если живешь бок обок, наверное, лучше сохранять дистанцию, чтобы не перессориться.

Дед тут дневал и ночевал у этого костра, у него тут были навалены коробки, в которых хранились запасы пищи книги и всякая всячина. Он словно жил у этих труб на двухсотом метре. Вадим не знал точно, может и галлюцинации были у него, но стук в трубах иногда слышал и он. И уж больно много слухов знал дед, словно само метро, а не люди ему их рассказывало через эти жилы из металла, что тянулись от станции к станции.

Наверное, у него просто были знакомые на всех соседних станциях, такие же, как и он, кому нечем было на склоне лет заняться, и кто так же промышлял, рассказывая разные байки. А когда не было настроения – как сейчас – то и просто новости. Но в последние дни дед ходил какой-то особенно молчаливый. Словно пришибленный. Вадим все хотел узнать у него – уж не заболел ли он на этих сквозняках, но все никак не решался. А может и нутром чуял, что дело в другом.

 

В мастерской был сухой воздух, совсем не такой как на остальной станции. Он Вадиму очень нравился, еще мальчишкой он радовался, что не нужно работать с остальными на свиноферме.

Ему нравился этот маленький мирок из сломанных вещей и инструментов, что возвел его приемный отец между собой и другими обитателями Нагатинской. Это как бастион, за которым можно скрыться от неприятеля, важность работы и её зачастую недоступность для понимания остальными обитателями станции делали это укрепление надежным как никогда. Узкие бойницы – две двери в технические помещения, где располагалась мастерская. Через них иногда часами сновали люди после разгрузки очередной дрезины. Заносили вещи, иногда даже забывая в очередной раз провести датчиком радиации. Когда Вадим был маленький, он очень любил эти часы. Ему было интересно – а что же дальше, какая следующая появится вещь. Он не представлял себе назначения многих из них, но все одинаково манили его. Наверное, это и были его игрушки.

Часов на станции обычных не было. Все были побиты и искорежены, Вадим не знал, почему, но это и не интересовало его никогда. В центре между палаток были два ящика – там лежали все часы, что нашлись у обитателей станции. Всего три штуки, все механические – электронные сгорели в День Удара. Они шли все по-разному – одни опаздывали, другие бежали вперед. Время всегда было средним. Складывали и делили. Немногочисленных на станции детей так и учили математики, чтобы без вопросов – почему да зачем – просто родители посылали к часам узнать сколько времени. Да и то если нужно было узнать точно, но это практически никогда не требовалось. Только если ждешь очередной караван или свой наряд в патруль. А так – зачем тут знать время? Под землей времени нет. У человека, у каждого оно свое. Дед вон вообще можно сказать был четвертыми часами станции – он всегда знал, сколько сейчас времени, до минуты, и не ошибался ни разу. Наверное, потому что его жизнь зависела от тех одному ему ведомых звуков, что в определенные дни и часы и минуты он слышал в этих трубах. Трубы тоже были его. Никто не знал, какая из них уходит наверх, а какая вниз, только дед знал – которая из этих стальных жил идет до следующей станции. На этой станции за временем не следили – оно лишь напоминало всем о тех утерянных навсегда пульсах того животного что жило тогда на верху, и частью, которого они все когда-то являлись. Одним не хотелось ворошить прошлое – боялись воспоминаний, другие старались это прошлое забыть – ненавидели воспоминания.

Но зачастую можно было видеть, как кто-то украдкой бросает взгляды на часы. И дело тут не в пребывающих на станцию в этот день и час торговцах соседей. Просто кто-то не выдержал. И опять хочет помнить, так легче жить, но это как боль – она и помогает и мешает выжить одновременно. Это палка она всегда с двумя концами.

Только механика хранила время в этом мире – вся электроника угасла с первыми вспышками на поверхности. Да и мало их было этих электронных часов. Часовые компании в последние предвоенные годы пережили такую незаметную для мира смерть. У всех были мобильники, коммуникаторы, смартфоны и нетбуки. У всех – и все они умерли в один день или ночь. Однажды Вадим попытался вспомнить – ночь тогда была или день, словно это имело какой-то смысл. И не смог…

Может он пытался так нащупать хоть что-то в памяти о своих родителях. Почему он стоял тогда в торговом центре один и смотрел на бегущих людей и сам того не понимая был влечен этим бегом. Все стадо рванулось – и детеныш, даже не задеваемый бегущими не смог устоять против этого коллективного желания.

Настолько сильны были инстинкты у ребенка. Это у взрослых они прикрыты бандажом опыта и личностных черт.

Не вся электроника умерла, как любил про это говорить его теперешний отец. Он однажды показал ему это свое сокровище, что хранил всегда там куда никто – случайно или нет – не наткнется. Это был старый коммуникатор в треснувшем корпусе. Его словно собрали по частям и очень намудрили с аккумулятором. Вместо обычного – там был модифицированный, без электроники совсем. И заряжал его Яшин, так же как и простые батареи для фонарей – у себя в «мастерской»…

Он был выключен тогда, скорее всего даже сломан. Вообще – выключен и обесточен, без элемента питания. Он собрал тогда у всех их сгоревшие «трубки», но не сказал никому для чего.

Он работал…

 

 

 

 

 

 

Нагорная… Проповедь о том, что жило под нами.

Опять они не закрыли все винтили и драгоценная влага, благословленная его преподобием уходила в никуда. В очередной раз Егор изо всех сил старался завинтить эти треклятые винтили и все равно она капала. А значит, будет нагоняй. Звуки капающей воды – то, что он ненавидел больше всего на свете.

Все люди в этот час собирались на очередную проповедь.

-Чтоб вам всем тут пусто было. – Пробормотал Егор, окинув бредущие в сумраке тени недобрым взглядом из-под низко опущенных засаленных волос. Серая-серая станция, серый мрамор и пол, который хоть и мыли часто, от этого менее мрачным не становился. Серый и коричневый – цвета «упокоенной земли». Так говорили тут. И им это нравилось.

Он тут был давно – сколько, не помнил уже. И все это время больше всего его раздражали две вещи – эти треклятые винтили и эти дурацкие проповеди. И ни от первого, ни от второго было не отвертеться.

-Чтоб вам всем пусто было, – еще раз пробормотал он, но вдруг что-то всполохнуло внутри, что-то залежавшееся изъеденное молью на чердаке забытого подсознания, и он больше не мог сдерживаться, подняв голову, закричал что было сил:

-Будьте вы все прокляты, горите в аду ублюдки, ненавижу, не-на-вижу вас всех и станцию с собой прихватите!

Поначалу на него никто не обратил внимание. Тяжело дыша, Егор стоял и смотрел как люди, оборачиваясь на секунду, чтобы взглянуть на очередного сошедшего с ума, отворачиваются вновь и по прежнему бредут к дальнему углу станции. Туда, где уже почти как десяток лет был оборудован алтарь. Сначала там был только он, потом вокруг обустроили место, понатащили наспех сколоченных скамеек, возвели даже подиум лишь отдаленно похожий на кафедру, откуда и читались проповеди.

 

-Бесы одолевают паренька – покачала головой бабуля, в её глазах было столько доброты, что Егору стало жутко.

-Ну, ничего, мы тебе поможем. Мы для этого тут несем семя света во тьме…

И повторив въевшуюся в старый мозг фразу, она поковыляла дальше.

 

-В ад вас всех! В ад, в ад, в а-а-д! В а.. – Он осекся, увидев как сквозь вялую толпу продираются два здоровенных мужика, работавших на кухне, а по совместительству «вышибалы» церковных собраний. Да именно так – если кому не нравилось, он мог уходить, правда, после такого жеста ему следовало прямиком идти туда, где ему и место – к свиньям то бишь, и пахать там от зари до зари, которых в этом треклятом метро и не увидишь. Но вот если кто пробовал возмущаться, его быстро и незамысловато, так по-житейски подавляли. А именно – две пары крепких мужицких рук или скорее потных жирных волосатых лап с тем еще проворством, выработанным в общественной кухне, надевали на голову провинившегося святотатца гнилой пропитанный запахом хранимых в нем крысиных шкурок мешок, обвязывали веревкой и кидали в отстойник станции. Где такой говорун и хранился пару суток как вещь какая, не нужная их «общему» богу. Но Богу, как известно нужны все, поэтому через определенное время изголодавший, а главное обезвоженный агнец возвращался в строй, то есть в загон.

Главное что все это проводилось практически  ласково и со снисхождением, без побоев и унижений почти по-отцовски, только столь же неумолимо.

Так же ласково они разделывали свиней, с не меньшей любовью их погладив на прощание перед ударом колом в сердце. Ставили кол и били молотом. Он врывался в поросячий орган, полный свинячьей крови, так похожей на людскую, и хрюшка дохла. Добро.

Жуткое короче это было собрание, и Егор давно слинял бы отсюда, если было бы куда линять. На Нахимовской, принадлежавшей еще в те годы к формирующемуся Севастопольскому братству, из которого должна была вылупиться прочная, пропитанная Русским, старым добрым Русским духом надежная как закаленная булатная сталь Империя. Должна. Была. Но так и не вылупилась. Но в те годы все еще надеялись, думали о Патриархе, связывались даже с местными сектантами надеясь разглядеть в них ростки Русской Веры. Что-то разглядели, это их напугало и теперь «беженцев» отсюда встречали стволами уже тогда имевшихся на Севастопольской пулеметов. Нет, не расстреливали, еще чего патроны тратить – просто раздевали и отводили в карцер под наблюдение. Там на минимальном пайке они проверяли такого перебежчика на вшивость, вменяемость и еще на что-то. Где-то месяц, прежде чем ему разрешалось даже начать просто работать на самом «дне» той православной трудовой лестницы, что тогда хотела сформироваться.

Но так и не сформировалась. Патриотизм патриотизмом, но условия были не те, чтобы можно было говорить о возрождении духа. Сколько бы патриотов не нашлось, все равно тех, кто упал в бездонную яму отчаяния, было несравненно больше. И людям уже было плевать и на Россию и на её возможное возрождение. В лучшем случае эти сказки согревали сердца, да и то на время, служили теплицей для умов, но стоило ситуации обостриться, как иллюзии рушились. Каждый сам за себя или все вместе, без разницы, но серьезно думать о возрождении того что рухнуло раздавив их судьбы своей тушей думать не приходилось.

Все это было смешно грустно и тошно одновременно.

Егору едва стукнуло двадцать, но проповедей тут он уже наслушался на всю оставшуюся жизнь. В общем-то, и жизнью он уже нанюхался, но от неё сбежать можно было только на тот свет, а об этом он пока еще не думал. А вот от этих психов пора было сваливать. А ведь все так хорошо начиналось. Когда четыре года назад еще мальчишкой он попал сюда, как он обрадовался чистой воде. Она была даже вкусная, а это уже было не мало, вся остальная вода, которую он знал до этого в жизни своей сознательной по вкусу напоминала что-то среднее между мочой, аммиаком и настойкой ржавчины, и сколько не очищай её – привкус горечи оставался во рту всегда.

А тут было все, о чем мог мечтать он тогда, стоило лишь только потерпеть всю эту рутину, все эти глупые обряды, что становились нуднее и страннее с каждым разом. Привыкнуть как-то, приспособиться. В те годы, даже его уму эта станция казалась самой безопасной во всем метро. Еще бы ведь опасаться тогда можно было только нездоровой пищи и воды и как следствия болезней, заклинивших гермоворот и станций лежавших под самой поверхностью и как следствие радиации, одичалых собак, что всех быстро переловили и съели, и самое главное и последнее – других людей и как следствие всего того, до чего взрослые могли додуматься. Он понимал это пацаном и как полный идиот обрадовался этой уютной, как ему тогда показалось станции. Они шли с Аннино, видели как на ул. Академика хрен его знает какого крысы жрали хрен его знает кого, дальше видели еще полупустую Пражскую, где крыс было не меньше, но они сами мельче и боялись человека, а точнее открытого огня и это было хорошо. Десять человек тогда остались там и с ходу принялись заготавливать крысятинку впрок (ни просто офигели, увидев как много пропадает такого милого и главное – неагрессивного добра! Придурки…), остальные после бесплодных попыток уговорить остающихся шли дальше, и с ними Егор, у него и мысли не было остаться с этим психами. И хорошо, что не было. Они прошли, точнее их пропустили, как беженцев, но отказали во всем остальном кроме прохода на Севастопольских станциях. И после этого его угораздило выбрать именно этот психованный гадюшник в качестве своего дома. Он был сиротой, остался сиротой после того как вся его семья не смогла пробиться в уже закрывающиеся гермоворота. Гребаные четырнадцать минут. Он ненавидел того кто выдумал эту гадость. Там какой-то женщине разрезало руку, нет руку просто придавило – что это он не хочет сейчас об этом думать – резали ей её уже те, кто был ответственен за ворота, ибо иначе они бы не закрылись. Кто бы мог подумать, что у человека такая прочная кость, что может помешать закрыться гермоворотам. Она хрустела, женщина визжала, но ворота не закрывались. Это были впечатления Егориного детства – все что он помнил из того дня. Странно – там было столько разномастных криков, но они все слились воедино и он их не помнит, а хруст этот не забывает до сих пор. Главное это то, что всю память о поверхности как наждаком стерло, он даже не мог вспомнить цвет неба. Что там говорить о запахах. Он хотел все это время вспомнить, как пахнут листья, он знал, что они были ведь зеленые, не все, правда. И все. Дважды приносили на его «родную» станцию сталкеры ветки со странными иссеченными вывернутыми листьями. Этим идиотам казалось сквозь фильтры, что они пахнут. Нихрена они не пахли – они воняли, как и все что тут было, под землей. Вспоминая этот ужас, этот запах Егор говорил себе, что никогда он не пойдет на поверхность, если там теперь растет такое.

-Черт…

Он смешался в этот раз с толпой и те два амбала его потеряли. Устало посовещавшись, они полезли сквозь народ обратно к своему «посту» у подиума настоятеля. Наверное, не стоит корчить из себя самоубийцу и опять кричать как в тот раз матом на проповеди. Ему хватит и одного знакомства с местным карцером. Наверное, он, Егор, все же идиот. Что до сих пор не собрался и не сбежал отсюда. Много раз порывался, но каждый раз его что-то удерживало.

-Вот, ты, тот, кто сейчас вылупился, можешь встать и уйти? Туда куда хочешь? Может и можешь…

Еще один старик ускорил шаг, поминутно на него оборачиваясь. Сколько их тут собралось, и все за билетами!

Но сомневаюсь. А если ты не знаешь куда хочешь? Просто понимаешь, что здесь больше оставаться нельзя. Что все – еще немного, и ты сорвешься, ты не настолько идиот, чтобы понимать, чем все это закончится и, понимая, ты знаешь как поступишь – нет, о нет, ты не будешь устраивать идиотских истерик и сходить за психа. Ты прокрадешься в караулку, благо с этими кретинами что там сидят а точнее спят успокоенные безопасностью, короче – нет лишним фразам и мыслям – ты украдешь оружие, и как можно больше патронов. Проблема лишь в том, что в магазине там не всегда нужное количество патронов, а запасные магазины и просто патроны все носят при себе. В последние годы они напрочь заменили валюту, до этого её не было – был бартер, теперь же не всегда и не все ходили с оружием, но все патроны всегда держали при себе. Вот идиоты. Хотя…

Кому нужно оружие без патронов?

-Да, я иногда говорю сам с собой, а иногда с Господом Богом, тебя это напрягает? – Спросил он у одного вылупившегося на него старичка седого в рваных штанах и желтой маслянистой жилетке на выпуск. Тот сначала перекрестился сам, потом перекрестил на всякий пожарный Егора и поковылял к своему излюбленному месту в углу на коробках.

Почему тут так много стариков и старух? Наверное, вся молодежь просто постепенно рассасывается с этой проклятой станции.

Интересно кто её проклял – Господь и Сатана? Надобно будет спросить в этот раз, хотя нет, лучше не нужно – а то опять придется два дня лежать с мешком на голове и разговаривать с собой, чтобы не свихнуться. А еще потом опять работать заставят круглосуточно, ведь он молодой, а тут так мало молодых, а после веревок руки распухают, и еще долго шевелишь не теми пальцами, которыми хотел. Вот гребаный мир.

-Этот мир как станция, они оба определенно прокляты. Только вот кем интересно. Черт, до чего же интересно. Спросить бы. Да у кого. У себя, наверное. Но зачем тогда вообще эти проповеди, эти попы тупые в рясах. Если вот он вопрос – а спросить нельзя, знаешь, что будет.

Егор выругался вслух и на него опять зашикали, проповедь уже должна была начаться, но настоятель припозднился. У него был послеобеденный отдых.

 

Это была пробла, но и её решить не сложно – остается вопрос – что дальше?

А точнее так – кончать или не кончать? С собой? То есть – просто удирать по шпалам или попытаться поквитаться с этой гребаной станцией, получив при этом стопроцентный билет на тот свет, но уж больно наболело. Глупый идиотский выбор – он всегда встает, когда ты уже знаешь на него ответ. И при этом, зная ответ тебя, так невообразимо тянет сделать все не так как в этом проклятом ответе. А так как хочется.

Егор не помнил того дня когда начал мыслить как маньяк, несмотря на всю несуразность подобные мысли помогали ему каждый день общаться и с людьми свиньями и с местными «людьми».

Почему, почему у одного человека не хватит сил превратить эту станцию в дымящееся гуано. Оружие? Выучка? Ничего этого у Егора не было, и если честно он не верил, что это бы сильно помогло. Когда против тебя толпа с автоматическим оружием опыт и выучка конечно хорошо, но так много зависти от удачи это раз, а два.… Два это то что, скорее всего ты труп.

Да, скорее всего, если ему и удастся сделать задуманное, все-таки придется чапать по рельсам и искать себе новый дом. Где и как он его будет искать, и как будет выживать там, Егор не думал, просто не хотел. Лучше все делать по мере необходимости, и решать тоже. Какой смысл загадывать на будущее, когда он завтра может спокойно стать трупом и на тот свет его отправят люди, с которыми он бок обок прожил целых четыре года, за это время успел в них разочароваться и возненавидеть до глубины души.

Эта туша залезла на свое привычное место. В этот раз даже помогать никому не пришлось.

Это собрание в полутьме могло навести ужас на кого угодно даже на крысиную стаю, только не на собравшихся обитателей Нагорной, ведь они-то видели в нем спасение. А все что несет спасение, обывателям представляется обывателям в самом лучшем свете.

-Кайтесь, дети мои, ибо ад уже под нами. Он растет, пожирая мир убитый нами. Он придет и спросит у каждого. Каждого из вас ад будет допрашивать. Пытать, выпытывать из вас ложь. – Тени, которые отбрасывала эта, то рычавшая, то мурлычущая басом туша на лица собравшихся верующих были одновременно гротескными и такими привычными.

- Ибо такова природа пытки. Нужна ложь, когда больно и тяжело, – тут Егору захотелось закрыть уши руками, чтобы не слышать только этого лживого, едкого, словно серная кислота, которую они нашли с Димой на Аннино, голоса – когда тебя испытывают небеса, они подобны створам гермозатвора, каждый, любой из нас кто хочет спастись должен шевелиться, драться с бесами внутри и снаружи. Не все попадут в рай, как не все попали в чистилище. Когда наверху наступил ад, мы сбежали из него сюда и тут души наши должны очиститься, перед тем сладостными мигом, который грядет – я вижу уже его, и вы все, мои дети и внуки, и вы увидите его! Засыпая, я лечу к воротам рая. Господь говорит мне устами ангелов из-за них, я слышу его печальный глас, он повелевает вам всем. Очиститесь от скверны человеческой, ибо род этот проклят! Он начало берет от сатаны, мы были детьми Бога пока и он, первый из ангелов не преступил Закон, и мы, вслед за ним проклятие небес пало и на нас. Мы дети дьявола, но внуки Бога, у нас всех есть шанс спастись от родственников наших. Они близко, очень близко. Они роют норы! – Он повысил голос до невозможного, теперь не у одного Егора закладывало уши, эта туша была словно орган, Егор видел на картинке этот странный механизм и ему кто-то из музыкантов «спасшихся» на Аннино рассказал в детстве, с чем его едят. Он все конечно понял по своему, после этого одно время и трубный рев органа – именно так он себе его представлял – снился Егору в кошмарах. Он уже не помнил когда в последний раз спал спокойно, теперь постепенно его сознание, уже после того как приспособилось к подземному миру тело, оно в свою очередь начало меняться. Иначе как объяснить, что даже после жутких ночных кошмаров он все равно с каждым днем просыпался все более отдохнувшим?

Приспосабливался, абстрагировался. Наверное, это сродни тому, как нищий, раньше воротивший нос от запахов своего тела, с каждой следующей ночлежкой все меньше и меньше обращает внимание на это запах.

Но вот в чем вопрос. Ведь… когда смещаются ориентиры, например запахов, когда ты привыкаешь к чему-то невозможному, ведь, тогда все остальные запахи тоже начинают восприниматься по другому…

Вот почему он должен думать о таких вещах?

 

Если быть честным, Егор не слушал конца этой очередной дурацкой проповеди. В тот самый момент, когда Его Преподобие заикнулся о гермоворотах, у парня возникло стойкое непреодолимое желание незаметно достать разделочный нож – тонкий, почти хрупкий при неправильном использовании, с невероятно острым, как бритва лезвием, и, прорвавшись к его туше вонзить его ему под серую мышиную рясу.

Больная тема да, не оправдывает желания она, но ведь и оно не оправдывает темы, ведь так?

-Черт.

Когда начинаешь задавать себе такие вопросы, значит, ты уже сходишь с ума.

-Дьявол.

Он устал уже про них слышать – что всем так нравится про них визжать? А эта проповедь все больше была похожа в преломленном сознании Егора на странное визжание. Словно животное какое, будто…

 

Он закончил со своей дневной, двойной – ведь он так молод, нормой в хлеву и на прощание пнул подвернувшуюся свинью. Она хрюкнула и уткнулась. Егору тут же стало её жалко. Она же не причем. А кто в этом мире при чем? Все играют в одну и ту же игру.

-Гребаные свиньи.

Он ночевал в проржавевшем вагоне, это было хорошо. Хоть это – тут раньше жила семья, но потом она ушла, а вагон этот почему-то считали местом плохим.

Ну, хоть если что смогу оправдать свои внезапные вспышки злобы «приступами» и все свалю на треклятый вагон. На покрытым слоем пыли полу валялся его матрас. Нет, в палатке было бы лучше – там не приходилось идти чуть ли не на цыпочках по полу к матрасу. Иногда он вообще шел «на руках», то есть не по полу на руках конечно – цепляясь за поручни, добирался до своего матраса по воздуху. Ведь иначе всю эту пыль, которую отсюда вывозить в одиночку неделю нужно, а помогать ему естественно было не кому, ведь эту пыль то поднимать в воздух не хотелось. Ей же потом всю ночь дышать. Раньше он жил в одной из общественных палаток, там помимо него ночевали еще две семьи, палаток как всегда не хватало, многие «бомжевали» на ящиках, кто где. Но в вагон никто не совался. Люди мнительны. Егору было все равно. Хоть его и часто мучили кошмары, все списывать на проклятие он не собирался. Если бы он не был так обозлен на станцию и ей население – давно бы уже привел «свой дом» в порядок и вовсю занялся бы поиском девушки. Но он тут все и всех ненавидел. Он и думать не мог тут заводить потомство. Потом куда с ним? Ему было легче воспринимать свое положение как временное. Сейчас терплю – завтра плюну и уйду. Просто еще один день мирной жизни, навоеваться с мародерами и влезть куда еще, сунуть свою голову в петлю короче и затянуть потуже я всегда успею – где-то так Его и думал. Поэтому все еще был здесь. Даже искореженный прогоревший вагон, в котором кроме него ночевал только мох под потолком и пыль, лежавшая на полу был своего рода даже не протестом – попыткой обозначить свое временное положении на этой станции. И даже если посреди ночи он вдруг зайдясь кашлем, просыпался от очередного кошмара, когда от его резких движений во сне поднималась пыль, и кашель не удавалось унять до конца этой ночи – все равно даже это в чем-то ему помогало. Отрешиться, забыться, глупо конечно, но он так молод – ему это повторяли каждый день тут разные идиоты и он постепенно как обезьяна начал повторять это за ними – а в молодости бывает и от болезни и от боли уйти зачастую легче.

Это странно, но это так.

 

Он сделал, он смог, автомат и целых три рожка были при нем. Он разрядил остальные АКУ в караулке и взял все три магазина – это удача, ведь у них, как и на Нагатинской были вечные проблемы с оружием и три автомата без хозяев в караулке это действительно удача.

Он шел сначала шагом, но все внутри трепетало, уже у схода на пути он не смог сдержать волнения и перешел на бег. Вперед, только туда, хватит!

-Хватит!

Дверь начала закрываться. Слишком медленно для стремительного гермозатвора. Странно, откуда тут дверь? – подумал Егор, – Тут же только несколько мешков с песком лежало, да дежурила пара караульных. Кто построил? Когда? Странно. Но удивляться времени не было – за ним гналась толпа, они поняли, что он чужак, давно поняли и решили все за него. Его не убьют – о нет, это расточительство для церкви, молодняка среди баранов в вольерах веры так мало, к тому же патроны тоже ограничены. Его заставят работать, он будет вкалывать в этом свинарнике круглосуточно и спать там же. Егор добежал до ворот и успел туда пролезть, но кто-то схватил его за руку сзади не давая уйти. Он обернулся и увидел перекошенное лицо настоятеля. В этот момент его лошадиная почти челюсть была выставлена вперед слишком сильно.

Вторая рука вцепилась в автомат.

-Она упадет! Не дави так сильно! Отпусти! – Егор сам не понимал, что он кричит, но цепкие когти не отпускали. Откуда у настоятеля такие когти на руках, он что – не стрижет их или это последствия радиации? За ним были его самые приближенные, а значит послушные «верующие». И со всеми ними происходила странная пугающая метаморфоза – челюсти их выдавались вперед. Сначала казалось, они готовы вот-вот заржать, что мол – поймали тебя мальчик, теперь ты наш до конца жизни! Зря ты пришел к нам на станцию – теперь не уйдешь, ты так нужнее нам.

Но чем дальше, тем меньше человеческого становилось в этих тошных харях. Лица текли, обнажая то, что было под ними.

Егор закричал, он рванулся назад так, словно в него вцепился многоголовый монстр, на мгновения ему даже показалось, что тела верующих начали срастаться, образуя одно единое кошмарное существо. Это Бог?

Он развернулся и рванул руку, когти прорезали на ней отметины, они врезались почти до костей, но он уже почти вырывался, с каждым рывком на пять пальцев его рука уходила из клешней настоятеля. «Он такой толстый» – подумал Егор – «Хорошо, теперь это хорошо, он своей тушей не дает другим приблизиться и вцепиться в меня».

Его подгибало к рельсам, он двигался словно в тумане. Все что он понимал – дверь закрывается не так, она должна была тянуть его к стене, а тянет вниз, словно хочет поставить на колени.

И в этот момент створка прижала его окончательно к рельсам. Рука хрустнула, дикая боль врезалась в плечо, и начала проникать в грудную клетку останавливая кровь в сердце и разрывая очередью его ритмы, Егор не мог вздохнуть, не мог даже кричать.

Он проснулся в холодном поту, в этот раз свалился с сидения на пыльный пол и не сразу сообразил, где находится.

С этой ночи он понял две вещи – первая, к черту этот вагон, он действительно проклят, и вторая – все-таки нужно выбираться отсюда и как можно скорее. Во сне он увидел то, что не видел днем, замечал, но как-то это проскальзывало. Эти дети церкви «Глубокого Рассвета», все кто окружал их Настоятеля – они давно уже не люди вовсе.

-Больше никаких истерик и мата, к черту все, веду себя как обычно.

Чувство что настоятель разъелся на даровых общих харчах и теперь слишком толстый, чтобы пролезть в туннель не отпускало Егора весь этот день. Несмотря на всю его абсурдность и даже гротескность – недавний сон, такой еще свежий словно объяснял собой всю реальность произошедшего потом.

 

 

Севастопольская… Перепады давления в неглубокой бездне.

Инженерный расчет вернулся уставший. У кого раскалывалась голова, у некоторых вообще шла носом кровь.

-Отведи их к санитарам, что расселся?

Высокий и тощий бригадир жевал свою потухшую папироску.

-Баб Валя, баб Валя да что же это делается то, ушли на полдня, а вернулись разбитые все. И как помочь не знаю.

-Совсем молодежь тут вырождается, дети слабенькими родятся и все болеют и все болеют.

-А мне что делать? Лечить то их как? И нечем и ни как? – Её одергивала вторая санитарка, но видимо та попала в струю и теперь выговаривала все что наболело.

 

-Не в этом дело, – в чем объяснять ему не хотелось.

-Завтра пойдем еще. Посторонись, не мешай ты. Ваше дело ставить на ноги – наше работать.

-Владимир Иванович, можно вас на два слова. – Вопрос был задан как раз вовремя, можно сказать спас инженера от упрямых санитарок.

Палатка, в которой собрались бойцы «инженерного расчета», как в шутку их называли, была самой просторной на станции.

-Не нравится мне это, мы отошли на пару метров и сразу словно пригнуло что… – Человек с перебинтованной головой осекся, увидев Диму.

-Продолжай, – махнул тот и, открыв аптечку, достал бинты, кровь у него текла не только из носа, но и из глаз.

-Прижимает. Ну, думаю – с давлением. Я раньше на подлодке служил. Трюмная группа. Полгода всего и так и не дождался выхода из порта. Должны были заступить на дежурство в Тихом, но за месяц нашли микротрещины в теплоотводниках и подняли панику. Усталость металла и все такое. И нас половину временно  списали, я рванул в Москву. Ну и попал… на праздник.

-Так вот, чувство, словно давление растет, сначала в ушах звенело потом их вообще к чертям заложило. Я сперва даже не понял ничего – ну думаю, откуда тут такие перепады, это же не подлодка и не тренировки на глубине. А потом смотрю у Серого кровь течет по подбородку. А он хлопает глазами как щенок и не поймет ничего. Я все еще не понимая в чем дело – ну новичок, ну долбанулся обо что-то и молчит – подхожу к нему и все. Чувствую – земля качаться стала. Как на учениях прям.

-Вот.

-И тогда ты закричал?

-А что делать было. Так нас учили – если что случиться, оставаться на местах, и кричать без паники в голосе, но громко кричать, чтобы все слышали – «перепад».

 

Какое-то время станция еще жила прежней жизнью, все так же люди уходили на сотни метров вглубь туннелей как на работу и возвращались обратно. Когда же это случилось в первый раз, никто не вспомнил о том случае, все думали про бандитов, расположившихся на ул. Академика Янгеля. А случилось вот что. Через две недели инженерный расчет опять ушел к Чертановской, на этот раз они должны были исследовать природные пещеры, вымытые грунтовыми водами за десятилетия между Чертановской и Южной. Там была целая сеть пещер и дренажный тоннелей, которая уходила вглубь как минимум на пару сотен метров. За два года до этого там уже бывали Севастопольцы, но тогда стоя на самом краю той «бездны» и вслушиваясь в далекий гул, стараясь различить в нем звуки воды они так и вернулись ни с чем.

Официальная версия была проста – зачем уходить так далеко, когда и вблизи есть чем заняться. Неофициальная была еще проще – страх.

Когда даже самые смелые из инженеров подходили к краю технологической ветки между Чертановской и Южной, обрывавшейся так внезапно – на них постепенно начинало «накатывать».

Именно так, кто-то из прежних жителей приморья сравнил это с волной во время шторма, когда ты за бортом – она приближается, вызывая смутное беспокойство, но уверенность в своих силах перед стихией не покидает тебя до самого конца. Ударяя, сбивая и переворачивая, она тащит тебя к берегу, не дает подняться и, ударив об отмель, забирает с собой обратно в пучину. Словно издеваясь, она протаскивает тебя и бьет об твое спасение и не дает за него уцепиться.

Так было и тогда, ребята хватались за трубы и отступали назад, чтобы только не смотреть, не оборачиваться туда, куда их так тянет.

Официально как всегда объяснили распоясавшейся у многих психикой по причине слишком долгого пребывания под землей в полутьме да к тому же банальной агорафобией – мол, там внизу места много, а тут мало, вот вы и испугались, ваши тела туда захотели. Клаустрофобия и агорафобия всегда идут за ручку парой – так сказал им врач и они его послушали.

Владимир тогда был простым рядовым бойцом «инженерного батальона», который воюя с крысами и мародерами, переходил с одной подспудной технологической ветки на другую. Они искали воду и скорость – течение – им нужен был свет и другие блага цивилизации, которые могло обеспечить лишь электричество.

В последующие годы у них чуть было не образовался культ электроэнергии. Но тогдашнее начальство жестко все эти бредни и совместные богослужения с поклонениями генераторам тока прекратило. Им хватало – с избытком причем – сектантов и на соседних станциях.

-А может это они, и были, может, просочились как-то, и это была их форма диверсионной, подрывной деятельности? – Отмахнулся тогдашний глава станции от вопросов по этому поводу.

Их допрашивали, но толку не было и, в конце концов, всех просто вытолкнули под дулами в сторону Нагорной, мол, не обессудьте – но там вам и место.

-И хорошо, что вовремя этим занялись. А то власть она, знаешь, разная бывает – а сумрак в умах, особенно людей простых, он знаешь, временами дает странные и даже я бы сказал – ужасные всходы. Лучше не смотреть, что там могло завестись или уже завелось – сорняки с ними разговор короткий.

Значит так – ушел расчет. Провода тогда телефонного или телеграфного они не разматывали за собой. И их просто ждали.

Сутки, потом вторые, хватились уже на третьи. Ведь до этого уходили не раз и хоть иногда ранеными, но возвращались, потери были редки. У бродяг, что в вечном цикле безысходности и в постоянном поиске свежей и не очень быстро бегающей крысятины кочевали с Пражской вплоть до бульвара Дмитрия Донского и обратно – у них-то никогда не было стоящего оружия, да и разбегались они зачастую…

 

Из палатки временно расширившей основной госпиталь станции вышел, прихрамывая высокий человек и, смотря тяжелым взглядом в сторону блокпоста, раскурил папиросу.

-Вова, ты бы возвращался назад, тебе ходить пока рано.

Он отмахнулся, слегка поморщившись при этом – голова была замотана бинтами и при каждом резком движении давала о себе знать.

Через пять минут глава инженерного отряда, не шедший в этот раз по причине травмы вместе со всеми своими ребятами в последний, как оказалось, поход был на сборе глав Севастопольской. Ситуация была пугающей – еще никогда тут у них под боком, в такой знакомой им за прожитые тут годы ветке метро не пропадало сразу столько народа.

-Докладывай. Что там у вас тогда случилось. И почему черт вас все подери, вы сразу не обратили на это внимание?!

-На что? На галлюцинации?

-Если там есть какая-то опасность, об этом должны были знать все!

-Слуховые галлюцинации нормальное явление в условиях недостатка информации для различных органов чувств, с этим сталкивались многие… раньше… космонавты, например, у них были специальные тренировки, когда их подолгу запирали в темноте, но там пара суток не больше, а у нас…

-Слушай, помолчи немного про свой космос ладно. Все уже, нет его, нет для нас и не будет теперь еще долго. У нас тут люди пропали. На прямо участке, где бывали не раз.

Полковник взглянул на разложенную, на столе карту. Это был схематический рисунок от руки карандашом, его правили постоянно по мере нахождения новых пещер гротов и туннелей, не нанесенных на карты, по мере того как грунтовые воды промывали несущие опоры и случались обвалы эту схему правили снова и снова.

И вот теперь люди, которые её рисовали своим каждодневным упорным осмысленным трудом – просто исчезли. Испарились. Были посланы на их поиски две тройки разведчиков, они быстро прошли весь участок вплоть до перегона на Пражскую и вернулись ни с чем.

-По крайней мере, это не бандиты. – У полковника сжались кулаки, он и раньше не любил об этом говорить, но теперь, когда пропали – а возможно и уже погибли – его лучшие люди, специалисты которых теперь уже не найти, которые чудом просто оказались на одной станции, когда случилась беда, а не просто бойцы, которые хоть и нужны чертовски, и все ему чуть ли не как братья уже – народ на станции оказался более дружным, что ли чем на других, одно время все питались из общего котла жили как команда на судне, и в результате он перезнакомился не только с ними, но и с их родней, и теперь как ему вообще показываться где-то кроме этой палатки, какими глазами смотреть на всех тех, кто потерял, а он уже не сомневался в этом, своих близких, за которых он был в ответе. И если это опять эти мародерствующие бомжы – Полковник сам в это не верил, просто не мог поверить что какие-то ведущие полузвериный образ жизни отщепенцы от людского рода смогли перебить их всех. И так чтобы не упустить ни одного живого или раненого. Хотя они бы и не бросили никого из своих в беде. Но как? Напали внезапно? Засада? Нашли оружие? Где? На поверхности?

Он провел руками по седеющим волосам и опять впился в сложнейшую, исписанную множеством заметок карту, словно надеясь в ней найти ответ.

 

-В последний раз я говорил с ним неделю назад.

-А, что?.. – Все взгляды устремились на вошедшего.

-С Серым, он подводником был, и он тогда кричал. И мы отошли. Возможно, и не нужно было отпускать их одних, ну так я подумал – а в чем я смогу им помочь с пробитой башкой, люди опытные, а я уже почти старик.

-Мы все тут старики и уже не почти! Раз начал говори, что ему там померещилось?!

-В том то и дело что – ничего. Сказал – словно перепады давления.

-Может воздух в трубах под давлением, и они лопнули. – Не очень уверенно предложили из-за спины, Владимир поморщился от нелепости, но все, же ответил:

-Тут во всем метро нет такой кубатуры труб, чтобы устроить удар даже в одну атмосферу, бред все это…

-Ну не крысы же их сожрали! – У Полковника сорвался голос, он тяжело сел и опять уставился в карту. Все понимали как ему тяжело, ответственность иногда давит сильнее чем, что бы то ни было.

-Нужно собирать ударный отряд. Не разведчиков – то, что сгубило опытных инженеров, я знал этих парней да вы все знали – то, что их погубило, погубит и разведчиков, а именно отряд, чтобы раз и навсегда покончить с этой заразой. И укреплять оборону. Вот что нам нужно делать.

Он замолчал.

-От кого?

-Может и не от кого, а от чего. Все может быть, но приказ, отдав уже сегодня. Хватит. Это край. И если это те доходяги – добегаются они у меня по своим туннелям – всех оттесним обратно к самому тупику, вплоть до конца Бутовской линии будем гнать. Там их и оставим вместе с крысами, если понадобится – завалим их нахрен.

-Истомин, это же люди.

-Я знаю что люди. Но и те, кто ушли и не вернулись тоже люди. Мои, наши. Это мы и мы живем здесь. Я не позволю больше всякому сброду тут ошиваться. Вова, готовь ударников, не меньше пятидесяти. Прочешем все тоннели, не могли же они просто испариться.

Глава инженеров вертел карандаш и тоже разглядывал свое детище – карту. Потом сказал:

-Мне Гришин сказал, после того как осмотрел тогда ребят, что похоже у всех, и у меня тоже, слабая форма баротравмы уха.

 

 

 

 

 

Сны и явь герметичной бездны.

-Сухой! – Голос доносился издалека.

-Вот высохнешь и прорастешь! – Прошептал он весело, словно выдумал что-то очень остроумное.

Голос был похож на что-то такое знакомое, но как мужчина не старался, вспомнить где он его слышал не смог.

-Я не семечко, чтобы прорастать… что за бред… ты несешь.

Он мотнул головой, прогоняя наваждение. Опять эти шумы, с кем не бывает, но ему – не нужно этого! Слишком много от него засвистит.

-Высох ты, ой высох, какой был статный, а теперь чего? И все это твое метро! Пьет оно из тебя соки, сгинешь ты там! Это чего же построили, а? – Всхлипывал, периодически переходя в рыдания прошептал другой голос, он же растерянно смотрел на странный образ, всколыхнувший память  и не знал что сказать.

-Старею… – Пробормотал сухой себе под нос. – Но это нормально…

Он еще раз мотнул головой, опять, в который раз пытаясь прогнать это упорно лезущее в голову наваждение. Перед ним опять неслось пространство, уходя назад, и он несся вперед, опять знакомое чувство. Он положил на холодный металл руки, чувствуя электричество, бегущее там, в глубине. Внутри. Казалось даже сквозь все защиты, надежнейшую изоляцию его можно скорее не почувствовать – услышать. Наверное, просто нужно очень долго к нему вот так прикасаться.

-Я опять клевал носом. Это плохо. Негоже, я на посту. – Мысли были такие вязкие, словно тонули в чем-то, но видел он все отчетливо и твердо смотрел вперед. Этого ведь достаточно?

-Я никуда отсюда не уйду, я доведу, до конца.

И опять он, стараясь не закрывать ни на секунду глаза, боролся с эхом далеких мыслей, а может быть и чувств. Только бы опять не заклевать носом. А что случится? Ведь от него ничего не зависит?

-Это неправда. На самом деле многое. Даже если кажется что не так, все равно.

-Маршрут смени! Не забудь! – голос, другой, не баб Гали опять кричал ему это издалека, словно догоняя его несущийся вагон.

Он опять понял, что незаметно уснул и потихоньку злость на собственное бессилие начала подниматься в нем.

-Они меняются сами, я не причем, что я могу сделать… – прошептал он и тут же осекся.

-Вот видишь! – Голос не переставал. Он словно долетал за ним, гнался, чтобы что-то сказать. Каждый раз, преодолевая эти километры заново, чтобы бросить одну единственную фразу. Этот тоннель – целая жизнь. Жизнь целиком ради одной фразы? Что за бред.

А голос опять несся по метро, догоняя вагон и пробивая тонкую стенку, шелестя забытыми кем-то журналами, летел вперед, в кабину машиниста.

-Вот-вот, от тебя не зависит даже это. Какой же ты машинист, если не можешь править куда хочешь?

Сухой начал объяснять голосу принцип работы и устройство путей метрополитена, но тут, же понял, чем он занимается и плюнул.

-Вот я дал маху. – Со злостью выплюнул и почти отчаянием он.

-Тебе его не обогнать – прокричал голос, издали, опять отставая от вагона, чтобы набрав сил, снова рвануть следом, целясь в него следующей фразой.

 

Мысли были словно склеенные моментом мухи, и вроде еще живы, но уже бесполезны и обречены. Жуткая меланхолия, словно под водой на огромной глубине ты лежишь на самом дне и просто думаешь, пока у тебя не закончится кислород или тебя не раздавит к чертям.

 

-Не могу даже со сном бороться.

Впереди его ждала конечная станция, но пассажиров уже не было, а значит, ему было пора в тупик.

«Что за странное слово?» Мелькнула мысль и следом другая: «Я никогда не буду в тупике, всегда, в любое время у меня будет куда идти»

Странно, но ему разрешили свернуть, не доезжая до станции, еще более странно, что он ничего не удивлялся. Чувствовал какую-то раздвоенность и опять упрямо тряс головой, отгоняя сон.

Сошел на боковой мостик и шел обратно, вдоль всей длины вагонов, ведя по ним рукой. Его, не его, какая разница. Это были вагоны, молодые, блестящие, не ржавые и сгоревшие.

А где тут он видел ржавчину и сгоревшие вагоны? Попытавшись вспомнить, Сухой так ни к чему и не пришел. Зато достиг конца пути. И зашел в последний вагон становившийся теперь первым.

Вот, и теперь все сначала.

-Надо доложить. Если опять увижу ржавчину. А про сгоревшие вагоны все и подавно знают. Террористы, наверное. Кто же еще.

Он почему-то встал как вкопанный и ничего не мог с собой поделать. Просто, словно что-то не пускало его. Словно тело за него решило – здесь он и останется. Все, конец, какой смысл еще что-то делать.

Зачем сначала?

Что-то кольнуло в сердце, словно бесплодность этого длинного пути, о которой он до этого и не подозревал, выпила из него все соки.

-И впрямь сосет зараза.

 

Он посмотрел вперед, подняв голову, и увидел тупик.

-Странно. Я что задремал опять? И вся дорога в другой конец вагонов мне приснилась? Я что просто по памяти шел, ведь столько раз это делал.

Не может этого быть…

Чтобы и впрямь у моего состава с обеих сторон были тупики.

-Куда собрался ехать? – шепнул теперь уже почти с издевкой полной сочувствия тот самый знакомый голос.

-Все-таки догнал сволочь. – Бороться и спорить с этим идиотским голосом не имеющим ни формы, ни очертаний ему не хотелось. Опять занудела досадливая мысль, что он изменился. Раньше, в другое время, ему бы сразу захотелось все расставить на свои места. Понять, что это и как поступить сейчас. Бороться и смотреть на все свысока, не потому что он глупец, а просто он такой, ему так легче. Пересчитать и наклеить бирки – на все что мешает. Его всегда злила неопределенность.

 

Водоворот крысиного визга, сминая рельсы, он раскачивал тоннели, сминая их и раскручивая.

-Крысиная мясорубка? – Вырвалось невольно и опять возникло гудящее, наверное, на частоте пятидесяти герц чувство нереальности происходящего.

 

Сухой не сразу понял, что случилось, а когда до него дошло – грунт исчез – его почему-то охватил страх.

Такое привычное место, дом почти его, теперь висело в нигде, в никогда уходили туннели, из ничего приходили сигналы.

Мир исчез, остались только его родные рельсы.

Или баб Галя была права? Его проглотила она, эта мегаструктура?

Может мир все еще там, может он просто один тут, в этих качающихся медленно вращающихся по часовой стрелке гибких, словно щупальца кого-то ужасного и древнего.

Нет, все метро, одна большая крыса.

-Нет, этого не может быть?

Крыса заворочалась.

-Нет! – Он почти прокричал это короткое слово, окончательно пробудив старую крысу.

Она зашевелила усами и втянула воздух. Далеко-далеко где-то у самого хвоста радиальной погас один огонек на табло. Исчезла одна станция.

-Ты её вдула!  – Со злости, а потом почти испуганно. – Выдохни!

Он попытался схватить крыса руками, но они прошли сквозь воздух. Крыса была везде и нигде. Она чистила лапки так деловито размеренно и спокойно, словно впереди у неё была целая жизнь.

Вся жизнь?

 

Сухой проснулся в своей одинокой палатке весь в мыле как беговой конь. Провел по лбу и понял, что это был сон.

-Ну не самый плохой еще. Нет, к черту, все к дьяволу.

Постепенно все разглаживалось и уходило прочь – и чувство этого крысиного зверя, и гибкость, неестественность качающихся в пустоте тоннелей, все ощущения жуткой неправильности забывались буквально тут же, оставляя лишь сухую память. Просто информацию и все.

Только память, но ведь там, в том сне было что-то еще. Ведь так?

«И все-таки зря, что я один…» – Подумал он. «Нужно приспосабливаться, все назад пути нет. Все смело, изменилось. Забыть нужно. И самому меняться…»

Когда он выбрался наружу, зажмурившись, посмотрел на тусклые лампочки желтого цвета, грязные, словно неумытые дети они горели у самого свода станции. Станции? Ему пришлось повернуться, чтобы прочитать её название. И успокоиться.

-Значит, все же, не погасла. Та лампочка. Вот наваждение…

Вся станция еще спала, кроме караульных, которые дремали сидя, отсюда и не понять было, что они спят, казалось, будто прямо сидящие люди на посту охраняют сон станции. Но Сухой знал – там не спит лишь один, который должен при тревоге растолкать товарищей за считанные секунды. Привыкнув к дежурившему в последние дни на станции мощному ударному отряду, они уставшие после свиной фермы использовали любую возможность выспаться.

Смысла мешать им это делать сейчас не было, хотя его всегда раздражала и настораживала подобная безалаберность даже мирных осколков былых таких могущественных городов человеческих.

 

Его уже звали из тоннеля, там заводили дрезину, грузили ящики, кидали сзади баллоны, осторожно ставили канистры. И расчехлив, проверяли пулемет. Широкое, как кастрюля, лицо Старпома блаженно зевало, поглядывая ежеминутно на расколотые почти напополам часы станции. Они все еще шли. Это была надежда. Для всех. А для него?

-Ему-то, небось, всякий бред не снится, – думал спешно одевающийся Сухой, смотря на сытую как кусок свиного сала харю их водителя.

До начала операции оставалось пять часов, он еще мог успеть сходить помыться и отдохнуть с книгой в руке. По каким-то наверное очень старым и позабытым причинам, именно так ему нравилось ждать начала чего-то важного. Отнимающего жизни.

 

 

 

 

 

Беженцы…

Проклятые блокпосты…

Это то, что он теперь ненавидел еще больше чем свиней настоятеля и церковь.

То, что сейчас целилось в него из автомата и на перекошенном рыле отчетливо мерцали в полутьме тоннеля заплывшие жиром глаза. Лысый череп, будто плохо обтянутый лоснящейся кожей, словно тот, кто обтягивал, реально схалтурил и допустил столько ненужных ни владельцу, ни тому, кто на него будет смотреть складок, ну и уши, торчащие в разные стороны, острые, словно поросячьи.

-Руки сука! – Еще раз прокричала харя щелкая калашем, видимо решив не жалеть на этого сосунка патронов. Слюня, долетала до Егора, видимо выражение его лица не нравилось этому кабану и сейчас он начнет стрелять.

Не нравился ему злой взгляд Егора, не по душе был и сам Егор, ему все было не по душе.

Да, Егор понимал что закопался, но все что он мог сейчас делать это зло смотреть и еще крепче сжимать рукоятку оружия. Только вот бесконечно эти секунды длиться не могли.

-Убрал, я сказа-ал! Считаю до трех и стреляю!

Егор стоял спиной к стене, и обойти его сзади было невозможно, рядом лежал труп пулеметчика, шея выла, вывернута, глаза открыты грудь намокла в крови.

Во взгляде Егора ничего не поменялось, но палец его мягко двинулся, нажимая на спусковой курок.

Что-то ударило в грудь и разорвало мир снаружи и внутри, падая на спину, Егор все никак не мог сообразить, что случилось. Словно даже мысли ринулись от него прочь как от прокаженного смертью.

Уже лежа на спине, он чувствовал, словно кто-то изо всех сил колотит его в грудь.

-Ты чего это заснул, а кто нас двигать будет? – Голос прорывался прямо в ухо, Егор открыл глаза и какое-то время не мог сфокусироваться, прямо перед ним было жуткое бородатое лицо, и чья-то рука тыкала размеренно в грудь, а справа на приваренном металлическом штыре сидел гигантский светлячок, оказавшийся обычной керосиновой лампой.

Егор резко вскочил и принялся себя ощупывать

-Эй, пацан ты чего это… мы тут народ не богатый воровством не промышляем.

-Ты только давай к рычагу вставай, я устал уже. Потом отоспишься. – Устало харкнул человек разбудивший его.

Егору в этот момент подумалось что хватит – он отоспался на всю оставшуюся жизнь. А можно вообще без сна прожить в метро?

Дрезина везла спящих и детей, следом за ними шла вторая, по обоим бокам шли люди. Кто-то тащил свой скарб, у кого-то за плечами и в руках были зеленый походные баулы, а кто-то шел с пустыми рукам. Старик справа на удивление бодро шагавший для своих лет тащил в руках сразу три охотничьих ружья. Рядом с ним женщина с ребенком на руках и два веселых небритых кавказца, один с коротким автоматом под мышкой. Они разговаривали без умолку в полголоса чему-то все время улыбаясь в сумраке тоннеля, но каждую минуту на них прикрикивала мать со спящим малышом и они начинали говорить тише. Чтобы через минуту опять рассмеяться во все горло.

Значит, он все-таки выбрался с Нагорной. Осталось только вспомнить как.

Встав к рычагу и сделав пару уже привычных движений Егор внезапно присел, застонав – в голове словно пиропатрон рванул и сразу её сжало раскаленными обручами, словно защита какая сработала.

-А то ведь разорвет.

-Чего? Парень что с тобой?

 

Егор вновь шел по рельсам, впереди опять маячила тьма, она открывала себя с каждым шагом, по-прежнему оставаясь тьмой. Назад оборачиваться не хотелось. Оттуда постепенно все громче и громче доносились звуки скрипящего, почти визжащего металла. Он посторонился, бросив хмурый взгляд на дрезину битком набитую людьми. У них не было фонаря, все освещение состояло из бензиновой лампы. Она бросала неровные пляшущие тени вокруг, если приглядеться к ним, казалось, что не дрезина ползет размеренно по рельсам, а идут люди и тащат своего убитого товарища на носилках.

Девочка опять посмотрела вверх, парень, с которым она сидела почти в обнимку дремал, облокотившись на крепко зажатый в руках ствол автомата.

«Счастливчик» – подумал Егор, – «а я вот уже не спал больше двух суток».

Она продолжала поминутно бросать взгляды вверх, иногда оглядываясь на стены туннеля, в конце Егор не выдержал и спросил, что с ней.

Она ответила, что не знает, будто Егор спрашивал не о ней, а о ком-то далеком.

-А почему ты все время смотришь вверх?

Она не ответила.

-Ты там что-то видишь? – Через силу опять спросил он и задрав подбородок посмотрел во тьму. Тьма как тьма. Везде одинаковая.

Она помолчала минуту, потом прошептала:

-Там смерть.

-Смерть?

-Жизнь там тоже есть, жизни везде много. Даже вот за этой стеной, – и она ткнула пальцем в сторону стены тоннеля. Но там сейчас будет смерть. И много. Сил.

Егору не очень хотелось знать, что за жизнь сейчас находится за этой стеной.

-Просто жизнь. А для тебя есть разница, какая?

На этот раз он молчал, злость обычная для него куда-то ушла, а может и не появлялась вовсе, но отвечать ему тоже не хотелось.

-Я… ненавижу жизнь…

-А смерть? Любишь?

Он посмотрел на неё угрюмо, ему так хотелось выплеснуть сейчас хоть часть злобы, что скопилось там, в глубине. Хотя бы в словах. Но это бесполезно. Ему действительно нужно будет найти кого-то, кого он ненавидит больше всего на свете. И убить или убиться. Но что делать – если их так много. Никто не поймет, а ему это надо?

-Я не знаю что это такое.

-Я тебе покажу, нарисую…

 

-Зачем в этом мире вообще рождаться детям…

-Чтобы жить…

-Тут, в норе?..

-А почему бы и нет… я хочу детей…

-Это не ты хочешь, за тебя хочет тело, ему природой положено хотеть. До войны детей запирали в камерах хранения и кидали в мусорные баки, а теперь им видите ли захотелось их воспитывать. Раньше нельзя было думать. – Острый и болезненный старушечий голос каркал, не переставая прямо под ухом.

Егор тряхнул головой и очнулся. Автоматом, почувствовал в руках листок бумаги, сунул его в карман и прибавил шагу. Оказалось, он опять задремал, на этот раз на своих двоих. Он шел следом за дрезиной, наверняка отключился на пару минут. С ним такое уже бывало в душе, когда устаешь до точки и моешься во сне, лишь бы побыстрее доползти до ровного горизонтального места. На Нагорной никогда не было проблем с водой, ну и к дьяволу её. Голос его разбудивший принадлежал пареньку лет эдак на пять старше самого Егора:

-Я все время хотела увидеть поверхность. А меня не пускали, говорили – здоровье слабое.

-Ну а какое оно будет тут? Это ваше здоровье. Тут же могила, я не хочу!

-И что там интересного, наверху? – Устало махнул рукой брюнет с длинными усами и волосами с проседью, одетый в старую тельняшку поверх еще чего-то. Во все карманы его рюкзака были засунуты очки а в руках он держал странный тубус, с пометкой золотыми буквами – «Weitsicht».

-А у нас наверх и не выйдешь. Плохо это. Я всегда говорил – они нас дурят. Ну не может быть, чтобы там наверху было так мало лекарств. Все аптеки ими же битком набиты.

-Так там вообще их не осталось, под фундамент все снесено, – ответил кто-то сзади.

-Разве?

-Я ничего не понимаю, они, что в другой город за лекарствами ходят?

-Да мне их знаешь сколько надо? А тут ничего не достанешь, у меня того и гляди то почки то печень откажут.

-Ну и откажут, ну и что? Ты знаешь, сколько в метро лишнего народу? В мире, сколько было, мире усе хана пришла, я думал, теперь заживу спокойно, люди наконец нормальные будут.

 

-И все повторяется. Самый жуткий кошмар – все, пока мы спали, они не справились с обороной, умерли все и теперь те прорвались. Палатки срывают и выдирают из-под них нас.

-Кто? Бандиты?

-Да не похожи на бандитов, вот почему и страшно. Пальцы длинные и тонкие, а лица будто смазанные. Жутко. Одно и то же снится.

Егору вспомнился его тогдашний сон, и стало очень холодно почему-то. Даже мелькнула мысль – так и простудиться можно. Он вырвал рычаг у паренька, а тот устало усмехнувшись, слез с дрезины. Под колесами у неё что-то хрустнуло, временами по бокам от рельсов попадался мусор, в нем копошились крысы, в основном мелкие, они с визгом разбегались, учуяв людей.

 

-Ведь никто не знал, все просто перестали верить в конце, – простонала женщина, несшая тяжелую, разрисованную маркером сумку с едой.

-Кому?

-Да новостям е-мае.

-Это как всегда…

-Крандец подкрался незаметно… – прошептал человек в бушлате и закурил у соседа.

-Только что его не было – и вот он уже тут!.. – добавил через минуту горькой тишины.

-Да нет, же. Вот сейчас вспоминаю, и думаю – все можно было предотвратить.

-Ты издеваешься? – Вспылил он.

-Я просто не так выразилась.

-Просто не ты ни кто другой помешать этому были не способны.

-Да нет, я про новости.

-Что новости?

-Ведь если внимательно их смотреть сразу ясно, что он был близко.

-Кто?

-А ты как думаешь, конец света! – Женский голос явно начинал злиться, но мужчина казалось, и не слушал толком, а лишь задавал вопросы от нечего делать и чтобы как-то скоротать переход.

-Саньку бы забрала из детсадика…

-А что без него побежала?

-Да думала учебная.

-Даже если учебная, какой смысл бежать если внук в детском саду? – Почти зло бросил мужчина.

-Да не внук – сынок мой, и вообще я же не знала. Просто думала – учебная. Я-то откуда знала.

В конце она расплакалась, а мужчина просто отвернулся.

 

 

 

Ученые…

Вадим проснулся. Скрип не стихал. Такое могли издавать только колеса дрезины разгрузившейся и отъезжающей. Когда так мало звуков вокруг тебя, когда и пение птиц и шелест ветра в кроне дерева и множество других звуков мира для тебя лишь пустой далекий ничейный сон, тогда ты начинаешь разбираться в них так, как не смог бы ни кто другой, выросший в более разнообразной звуковой среде.

Скрип прекратился, Вадим, лежа в палатке, тер глаза, сон который он видел до этого дня не раз, опять повторился. Он постепенно перестал пугать его, но чужеродность осталась. Словно что-то иное втекает в тебя, пока ты спишь, а потом, проснувшись, ты не понимаешь – почему так много холода вокруг.

Скрип повторился, а когда Вадим выглянул из палатки, то понял что никакая это не телега. Прямо перед ним раскачивалась на вбитом промеж мраморных плит облицовки гвозде керосиновая лампа. Она была безопасна – все лампы на станции они с Яшиным переделывали сами. Он его научил, все может быть, пригодится, как из пожароопасной сделать абсолютно безопасную.

Тут дело было в другом. Все еще протирая глаза, Вадим пытался понять – что не так. Пока до него не дошло – лампа раскачивается слишком сильно. Словно ходит как маятник – туда-сюда, качнется, а потом обратно и парню казалось, что с каждым разом она качается все сильнее и сильнее. Словно кто-то невидимый раскачивал саму станцию.

Корабль? Вадим помнил корабли только по книгам в местной мало кому нужной на станции библиотеке, которую собирали энтузиасты, и приходилось постоянно охранять её, причем им же. Того и гляди кто-то придя туда за бумагой брал первую попавшуюся для этого книгу и объяснял свою наглость просто – там же её много, на поверхности тонны этой никому теперь не нужной макулатуры, что вы ерепенитесь.

Его обычно посылали туда же. На поверхность, постепенно это слово становилось почти матерным.

-Бред. – пробормотал он.

Произнесенное вслух как заклинание должно было помочь – справится со сном, а в том, что все это лишь обрывки сна Вадим уже не сомневался, иначе как объяснишь пустующую станцию. Никогда такого не было, даже во времена эпидемии на Царицыно, которая перекинулась на Орехово и дальше и дальше, пока не пожрала все станции этой ветки. Так Вадим все себе по рассказам и представлял в девстве – как огромный червь беловато-розового цвета с человеческим челюстями ползя по ветке метро жрет станции одна за другой. Странно, но самым страшным в этих детских фантазиях были именно челюсти червя, так похожие на людские.

Опять вспомнился тот разговор, полузабытый, но такой важный. Что там было? Почему забыл? Может лучше не вспоминать. Вадим тряхнул головой, провел руками по волосам, даже сжал глаза, чтобы только снять это наваждение – щипать себя за руку его никто не научил, он просто не знал этого «приема» от непрекращающегося кошмара…

Он выглянул наружу и увидел то, что его обрадовало и успокоило – в некоторых палатках горели отблески света. Если есть свет, значит он тут не один. Лампа качнулась в сторону, словно её засасывало что-то из туннеля метро. У Вадима внезапно зазвенело в ушах, звон нарастал подобно волне прилива из детской книжки, которую он читал – он тогда провел полночи, представляя себе, как это может быть, что чувствуешь, когда идет на тебя волна. А потом это приснилось ему. Он спрашивал у отца – это так? Я все правильно представил? Тот смеялся и теребил голову пацана рукой, перед ним в тот день лежал разобранный до самого нутра коммуникатор, и длинная паяльная игла дымилась, зажатая в тисках на столе. Яшин тогда подумав сказал, что это, наверное, память предков. И объяснил – мол, он в этом не разбирается, да и не интересовался никогда, но возможно это в тебе от твоих родителей, их память о море. Хотя – добавил он через мгновение – возможно, что и ты был там, только забыл. И помрачнел сразу. Вадим помнил, как тонкая струйка поднималась от паяльника, она вилась в лучах шестидесятки и исчезала под самым потолком.

Он был рад, что хоть что-то ему досталось в память от родителей.

Через мгновение удар сотряс станцию.

 

Лена с «семьей» перебралась с Нагорной, они были беженцами, да и семья эта была лишь условностью. Они шептались подолгу в своей палатке, и сутью этих разговоров был выбор. И как всегда – что делать?

Не как дальше жить, ибо жизнь отворачивалась от них день за днем. А простой выбор – идти дальше или оставаться здесь.

Вещей у них было немного, если честно они все бросили там, в своем прежнем «доме». И никто так и не спросил кроме Вадима – так они их бросили или просто побоялись забирать.

Вадим спросил у Лены, но та не ответила. Она вообще была поначалу молчаливой.

Но потом сказала, что их самих не хотели отпускать, и пришлось бежать и начни они собираться, тут бы им и помешали. Бежать можно только налегке, люди всегда обращают внимание, как ты начинаешь паковать пожитки. А учитывая то, что они у всех зачастую почти общие, такие манипуляции сразу выдают твои замыслы.

Она хотела тогда сказать что-то еще, но передумала.

Вадим подслушал разговор, он тогда уже научился подслушивать любые разговоры правильным образом, так чтобы никто и не подумал, что ты слушаешь, просто стоя рядом и изо всех сил делая вид, что ты занимаешься своим делом. На самом деле все это было отчасти игрой, а отчасти еще одной формой развлечься в мире, где кроме ежедневной рутины, разговоров у костров и пары потрепанных книг ничего не было. Возможно, это была его ошибка, возможно от этого зависли жизни многих людей, но он тогда никому не рассказал, даже своему отцу про, то, что ненароком узнал причину этого бегства.

Просто мысль, услышанная давно как гвоздь, один из многочисленных забитых в его подростковый ум не давала тогда ему покоя. Вадим не помнил, где он услышал, что сообщить об опасности не значит спастись, но что-то знакомое в этих словах было. Хотя и спасаться и тем более сообщать об опасности ему не очень хотелось.

Официальной власти так и не случилось завестись на Нагатинской, даже в те годы «страшных перемен» самыми влиятельным людьми оказались Яшин и бывший майор милиции, чудом затесавшийся в толпу торговцев.

Это были последние два года, когда народ на станции еще оставался приветливым и дружелюбным.

Анна Николаевна работала свинаркой на ферме и помогала Яшину в оранжерее. Она их и приютила, а он в свою очередь велел ребятам по семьям собрать им вещи для жизни необходимые, чтобы не бомжевать им в чужой к тому же палатке. Авторитет отца сыграл свою роль, все хоть и чувствовали себя неуютно, понимали, наверное, что не первая это семья с той станции пришла к ним, а народ был торговый, никто не хотел вещи нажитые «просто так» разбазаривать. Чувствовал тогда Вадим себя почему-то не очень уютно, но говорить этим таким давно знакомым ему людям, что помогать кому-то это не «просто так», он не стал. Может просто сам был в этом не уверен. А может просто любил много думать, но мало говорить. Хотя, наверное, он променял бы все эти скучные и зачастую нудные размышления обратно на Сережку, да вот к кому с этим обратиться. Плюс, когда о чем-то думаешь, время летит быстрее, а монотонность жизни очень утомляла не только его одного. Только каждый реагировал на это по-разному, кто-то срывался, кто-то пытался вскарабкаться по головам других себе подобных повыше, чтобы жизнь стала теплее и веселее. Кто-то просто размышлял, а кому-то уже не хватало времени и на это – приходилось царапаться и кусаться, чтобы протянуть еще один день, а не размышлять о том, зачем же ему еще один этот обгрызенный им самим день. Что он ему принесет, кроме боли голода и пустоты. Просто кто-то не хотел сдаваться и все, и в этом искал преимущество, ведь это было преимуществом, само по себе, ведь так? Люди на Нагатинской на проверку все чаще оказывались хуже, чем знаменитые «купцы с Ганзы». Вот почему Вадим раньше этого не замечал? Семья Лены была какая-то странная. Хотя, наверное, он вместе с половиной взрослого населения своей станции тоже привык считать соседей с Нагорной сумасшедшими. Но дело было даже не в этом. Что было странно, так это их реакция, словно и не рады они вовсе были, нет, они благодарили, но что-то было еще. Яшин понимал, и Вадим тоже это чувствовал – страх, страх в глазах этих людей.

Возможно, они просто не думали тут задерживаться, но, по мнению Вадима, дело было еще и в другом. То чувство, которое читалось в них иногда, проскальзывало во взгляде, выдавало себя внезапно интонациями в голосе, это был даже не страх, а уже безысходность. То чувство когда опускаются руки. Сам по себе знакомый многим в метро он, вместе с каким-то запредельным ужасом, временами проглядывающим в них, вызывал смутное беспокойство. И судя по всему, причина его лежала с той стороны, откуда они пришли. По ночам у них всегда горел свет и они сами дежурили по очереди, двое спали, а третий нет. Даже Лену и без того слабую от рождения ставили в караул и она проводила часы у их палатки. Она не оглядывалась с таким ужасом каждую минуту в сторону перегона на нагорную, но вела себя иногда еще загадочней. Бывало, подолгу смотрела то в потолок, то в стены, словно видела что-то за ними. Все это странное семейство поначалу очень не понравилось Вадиму и насторожило его отца. Возможно, будь на станции четкая власть, и хоть какие-то вооруженные силы можно было что-то сделать. Возможно.

Он так и не сказал никому, что услышал в ту ночь в палатке. Впервые Вадим чувствовал, что совершает поступок, о котором может, будет жалеть. Интересно, что бы изменилось, расскажи он всем? Ему бы не дали уйти, или они ушли все? Многие? Если бы он рассказал только Яшину, хотя… наверное тот сам догадывался о том что творится у соседей.

Он никогда не любил этих попов. Но там было что-то еще. Они не такие тогда там проживали как те, что позже остановились в заброшенном поезде.

Был на Нагатинской человек, резко выбивавшийся из общей картины торгового люда.

Все кто проходил через их станцию, зачем-то обязательно останавливался в его палатке. Во время всех «переговоров» обязательно кого-то выставляли часовым. Вадим и это заметил, но отец его был все время занят поддержанием жизни станции, у него не оставалось времени на политику. А выполнять другие функции власти было не кому. Наверное, в те годы на Нагатинской была редкая форма безвластия не перераставшая в анархию. То есть, когда власти нет, но все как-то понимают, что должны делать, и делают помаленьку. Яшин сказал кому-то при Вадиме, давно еще, что он спокоен в этом плане, все кто имел в себе хоть искру жизни и воли ушли, забрав с собой оружие сразу с их станции, а оставшимся не хватит силы воли и мужества даже на анархию. Скорее всего так и было, все самые агрессивные элементы их сообщества ушли в первые недели их подземной жизни, а оставшиеся… Конечно не хотелось бы их во всей массе называть трусами, скажем так – они были мелкими торговцами и демократами. Отчасти это было конечно хорошо – все занимались собой, иногда помогали друг другу, иногда. Но, в конечном счете, это и сгубило их станцию. Почему Яшин не хотел брать власть в свои руки? Уже, наверное, все равно и нет смысла задавать подобные вопросы, возможно, не хотел ответственности. Вполне возможно, просто слегка брезговал, он не очень любил и понимал людей, там живущих и в то же время не уходил со станции. Почему никто другой не хотел этого сделать? Таков был характер обитателей этого маленького мирка – никто не хотел светиться.

Были и другие, те, кто так и не ушли с Нагорной. Они остались там, возможно это они были виной тому ужасу, что затопил их станцию и начал расползаться по соседним.

Оставалось только дождаться очередной дрезины с Тульской. Можно было идти и так, в те годы еще было много даже не вооруженных «ходоков по станциям», ведь мутанты были еще из разряда сказок для всех и кошмара для избранных. И опасаться кроме людей было некого, люди, конечно, самые опасные твари на планете, по крайней мере, были им столько веков, но и это всегда палка о двух концах. Не все могли привыкнуть к новой жизни, не все понимали – почему они должны растить свиней, когда мир разрушен, кому это нужно? Им? Чтобы выжить? Какая теперь к черту жизнь?

Они бродили как неприкаянные, оглашая своды метро своими странными очень громкими, порой действительно жуткими криками. К ним так привыкали, что когда кто-то начинал кричать по-настоящему под ножом насильника, уже мало кто обращал внимание. Люди, они пытались найти своих близких, друзей, они не верили, что те все кто на поверхности погибли. От них приходилось ставить караулы сначала рядом с гермоворотами, а потом и запасами оружия. В те самые первые годы станции еще были открыты «новому миру», без баррикад и укреплений.

Как Вадим понимал этих несчастных, понимал даже будучи ребенком и боялся, вслушиваясь в ночи палатки в эхо далеких стенаний, понимал и ужасался одновременно. Наверное, поэтому он так рано оставил мысль уйти со станции и разыскать хоть кого-то из обрывочных кусочков воспоминаний.

Наверное, у них действительно на Нагатинской было не все как у людей. Не только в «большом метро», несмотря на то, что их станция, наверное, поначалу была самой спокойной, она в результате оказалась самой неблагополучной и неприспособленной к грядущим переменам. Которые начались уже, но люди как всегда в упор не хотели видеть, то, что перед их лицами.

Был такой опыт в древности, довоенной еще, казалось, прошло лишь десятилетие, а чувство времени стало иным, за эти жалкие несколько десятков лет мир изменился сильнее чем за первую половину двадцатого века, тогда тоже старики с жутким чувством ностальгии вспоминали мир почти без машин и гужевые повозки в селах их детства, и ностальгировали они, сидя у телевизоров, а то и радиоприемников в своих домах на окраинках огромных мегаполисов. Мир изменился постепенно и так внезапно одновременно, это была абсолютно скрытая от них самих, участников тех событий внезапность перемен. Сколько они не вспоминали, так и не могли решить, когда именно были эти вехи, они помнили мир своего детства, помнили, как потом учились и работали, как обустраивали семью, рожали детей, растили внуков, выходя уже на пенсию, и вот теперь смотрели и не узнавали мир вокруг.

Что-то подобное было и с людьми, многими из них, укрывшимися в Московской подземке.

Они видели, что стало с ними теперь, но до конца так и не могли осознать этого, словно зыбкое сознание каждый раз уводило в сторону, не давая до конца осмыслить произошедшее.

Что-то подобное испытывают люди разбившегося самолета – они помнят, как прощались, как садились в него и как летели, они видят вокруг горячие бьющие в нос гарью, запахами паленого синтетика и человеческого мяса развалы, напоминающие взорвавшуюся гигантскую мусорку, чувствуют, что с телом что-то не то и не понимают, что произошло. И сколько не пытаются собраться – у них не получается.

Это называют шоком, даже выделили различные классификации этого шока, но лечится помимо лекарств это одинаково – сменой обстановки. Ведь даже попав в госпиталь, проведя в нем недели лечения они, многие из них, так и не могу понять произошедшего. Они, конечно, знают – самолет упал, их родственники погибли. Но эти сведения они словно чужие, неосознанные, как вызубренный в школе материал учебника до которого всем и им, в том числе плевать. Чужеродные и непонятные, просто люди, наверное, так и не поняли что понимание это все лишь принятие чего-то, попытка увязать новую информацию с той, что уже есть, в памяти, и выработать свое отношение к ней. Вот из этой паутины отношений наших ко всему, что мы помним и «знаем» и строится наш внутренний мир, наше сознание личность наша душа, это мы. Мы это не то что мы помним, а то как мы относимся к этому всему. Как две дублирующие спирали ДНК, информация мертвая и информация живая, та которую мы можем передать кому-то в общении и та, которая только наша, которую никто никогда не увидит, не услышит и не поймет. Та наша часть, которой мы ни с кем не сможем поделиться, каждый раз как мы начинаем общаться, как угодно хоть словами хоть жестами, эти две соприкасающиеся спирали нашей памяти отделяются друг от друга, мы передаем только мертвые данные, а уже в сознании того, кто нас слушает эта мертвая одинокая спираль срастается с его, собственной системой, сетью, паутиной внутренних оценок понимания.

Говоря попросту никто из живущих на этой планете на самом деле никогда и не общался толком.

И именно поэтому ученые разрабатывающие системы мысленного управления встают перед глухой стеной.

Какой? Непонимания конечно. Считать данные с мозга можно и аппаратурой полувековой давности, но что с ними делать?

Как их расшифровать, ведь даже если создавать общие алгоритмы они будут каждый раз ошибаться с данным конкретным человеком. Ведь все мы очень похожи, от рождения, но среди нас нет двух одинаковых, на протяжении жизни наше сознание проходит миниэволюцию, которой позавидовало бы наше тело. И никто никогда не знает, как именно данный конкретный человек воспринимает мир, или если быть точнее – каков его собственный мир.

 

Но не в этом суть. Тот эксперимент заключался вот в чем.

Собрали людей, добровольцев и им показывали фильм. Там две команды людей в черных и белых майках гоняли мяч по полю. И предложили им посчитать число передач мяча между игроками в белом. Мяч был тоже белый, но это так к слову. Это, правда не имеет никакого отношения к сути опыта. Они и считали. Посередине игры на поле выбегал человек одетый в костюм гориллы. Он фланировал между игроками бил себя в грудь, кривлялся и удалялся.

Так вот после просмотра оказалось, что никто эту гориллу не заметил.  А среди испытуемых добровольцев были, и видные ученые и деятели всех пород и мастей, и даже был один политик. Но гориллу не видел в упор никто, все считали передачи. Это трудно было, но многие справились.

Называли вполне близкий результат и гордились своей… внимательностью… Когда им показали еще раз фильм и указали на гориллу, для многих это было шоком, кто-то засмеялся, кто-то смолк насупившись а некоторые даже обвинили экспериментаторов в подмене записи.

На самом деле мы все такие – мы видим только то, что хотим, предрасположены, настроены, если можно так сказать, готовы увидеть, ожидаем увидеть и уже на самом последнем месте – можем увидеть. Наш фокус внимания лежит где-то очень глубоко и притом он еще и плавает по нашему сознанию. Вот такие дела, если мы увидим что-то из ряда вон выходящее, мы можем испытать шок, но зачастую мы этого просто не видим, это фильтруется автоматически нашим сознанием как ложная ошибочная информация. Которая нам не нужна, так работает MLP, так пашет сетчатка человеческого глаза, так работаем мы.

Ответ один и он простой – мы люди только люди и не больше и не меньше.

Пока мы заняты делом и без разницы – наш ли это выбор или мы идем дорожкой необходимости – мы в упор не замечаем того что не хотим, что нам мешает или лишнее или необычное просто.

Да и еще – мы всегда можем удивлять или не верить, это наше единственное и последнее из прав в этом мире.

Правда еще мы можем размышлять – прямо как сейчас – но от этого почти всегда становится только хуже. А вот почему так, в чем причина этой неприятной закономерности – довольно-таки странный вопрос. Если «прижмет» жизнь, а она штука вредная и злая, ты перестаешь размышлять попусту и начинаешь цепляться стараться выжить, переосмысливать многое, быстро-быстро возвращаешься к своим истокам – животной форме, ну и еще кое-что происходит. Так обычно говорят люди бывалые, пропитанные жизнью до мокроты. Как правило, это те, кого уважают ибо естественно – кто как не закопавшие своими же руками свои глупые и наивные подростковые мечты на неизвестном берегу и откопавшие в той яме, которую они рыли, молча, с сомнениями на грани между жизнью и смертью, отрывшие там свой, личный, персональный жизненный опыт.

Аплодисменты.

Которым естественно можно гордиться. Ну а что еще остается им в этой жизни делать?

Только все зачастую – хорошо, что далеко не у всех, не все успевают этим помаяться, но бывают и несчастные которым не везет – часто-часто бывает так – пока все нормально, ты можешь думать «о главном» при этом у тебя есть доступ, ну если ты сам не ограничил его, ко всему что создавали и создают люди, ты можешь себе позволить сытую философию. Потом когда случается в день, час и минуту «П», твоего личного или глобального – без разницы, но «П», определенно «П» – у тебя уже другие заботы, твоя физическая основа встает на дыбы и тебя тормошит, мол, ты чего, какой х.. ты маялся до этого, поднимайся же. И вперед. На баррикады жизни. Но зачастую если тебе не посчастливится поймать счастливую пулю или осколок приходит третья стадия. Когда «П» уже полный и тебе уже не важно – у тебя он или у всех, тебе уже ничего не важно, но пака ты еще жив, ну или жива. Просто спасаться для тебя – замечу именно для тебя – уже смысла никакого нет. Если в этот момент кто-то посмотрит на тебя со стороны, он может увидеть полного идиота. Который вместо того чтобы спасать свою или чужую жизнь, убивать там кого-то, ведь оружие никогда и никого не спасало и не спасет, оно может только убивать, правда и в этом нет ничего особенного, тем более плохого, но все же, согласитесь – не может. Спасают руки тех, кто его держит. Но тут есть одно, но о котором лучше не знать.

И вот тогда, ты понимаешь. Что-то свое. О чем тоже никому лучше не знать, ведь все равно никто не поймет. Ты видишь, как пусты все попытки людей понять друг друга. Ты видишь, что все книги, которые действительно стоило бы прочесть, писались для себя, поэтому их нет смысла даже открывать. В любой книге, картине, сюжете, моменте, чувстве – каждый видит только себя. То, что ты увидел в нем, умрет с тобой. Что то, что делалось для всех не нужно, в конечном счете, никому. А то, что делалось для одного конкретного любимого человека, скорее всего не достанется никому.

И это еще хорошо если после всего того что случилось тебя прорвет на такие мирные и ни к чему не обязывающие размышления. Просто выскажи ты их кому-то и их ужаснет твоя невменяемость в эти столь важные моменты жизни. Ведь это его жизнь. А это твоя. И это два разных мира, и так трудно переступить эту черту. Вообще в любом разговоре смысла нет, каждый говорит ни о чем и слушает лишь себя. Разговор «по душам» полнейшая фикция, от которой может вывернуть. Но…

Когда-то появятся дети… Родятся, чтобы повторить те же ошибки. Их можно было бы избежать, дай им волю, свободу выбора, этим детям. Но суть наследования в этом мире такова, что родители не хотят зла для своих детей, а значит, они опять лишат их возможности выбрать и обрекут, в большинстве своем, на повторение своих, же ошибок. Спасая их от тех ошибок, которые они нашли и поняли, они толкнут их к тем, о которых даже не подозревают.

Короче лучше бы и не начинала писать этот бред…

Кому он нужен в выжженном глупостью мире…

 

Нужно ли обвинять после этого тех несчастных, томившихся в подземельях столицы, которые до самого конца, который для многих удаленных от центра станций не замедлил наступить, до самого последнего конца не замечающих того что творилось у них под боком. Если кто и замечал – ему не верили, те, кто хотел верить, вынуждены были уйти под гнетом непонимания со стороны их соседей. Действительно – нам всем плохо, мы все в трубе и очень надолго, мы тут обустраиваем жизнь помаленьку, а ты вместо того чтобы нам помогать маешься ерундой прислушиваясь к гулу в трубах и вертишь головой как сумасшедший, указывая нам занятым столь важным делом (ради своих детей!) на тени на стенах.

Ну и что, тени?

Наверное, все же хорошо, что Вадим так никому и не рассказал о своих подозрениях – это был лишь подслушанный разговор и домыслы мальчишки. На судьбу станции они не оказали бы никакого влияния, а вот на судьбу Вадима вполне могли оказать. И очень негативное, тем более он сам был на станции отчасти чужим.

Ну и что, сожрут, пропадут? Не вы так, другие родят детей, чтобы совершили они одни и те же ошибки.

Ученые в предвоенные годы проводили много исследований, на которые вся мировая общественность смотрела сквозь пальцы с горькой усмешкой – еще бы, они тогда казались такими глупыми, а сейчас тем более никому не нужны. Например, за четыре года до апокалипсиса немецкие ученые, в результате  статистических исследований установили что человеческий мозг всегда принимает решение до того как оно всплывет на уровень сознания. Мало того – решения принятые спонтанно оказывались почти всегда более правильными и успешными, чем те над которыми размышляли часами. Человек хитрый зверь, но иногда его хитрость оборачивается против него самого, он, этот Homo Sapiens лучше кого угодно на нашей планете способен пудрить мозги, в первую очередь себе самому, чем больше мы думаем, тем  меньше в наших размышлениях остается от мира вне нас, тем больше в них вклиниваются наши собственные предпочтения, склонности, привычки, то, что обычно принимают за пороки – наша лень, нежелание менять что либо, наконец, и все наши фобии и страхи. И кому нужно такое выстраданное решение?

Люди же измученные сомнениями по какому-то вопросу (например, самому обыденному, что лучше купить – машину, квартиру или путевку, ведь, правда, же ересь обыденности?) принимали почти всегда оптимальное решение именно в тех случаях, когда их отвлекали, когда времени думать не оставалось совсем.

Все же что бы ни говорили но с концом света, в прямом и переносном смыслах, жизнь намного упростилась, так же во всех смыслах. И стала актуальнее и живее. Возможно, где-то, было так, но по  Московскому Метро ходило Эхо Прошлых Дней.

Вадим последний раз посмотрел на ряды книг. Это были самодельные на быструю руку сколоченные из досок полки. Он помнил, как сам помогал забивать самодельные гвозди, выстроганные из листового железа, похожие на металлически острые заусенцы. А до этого сам их и строгал. В кровь ранил пальцы, пока не научился резать металл так, чтобы получалась эдакая закорючка. Которую вообще можно было не каленую куда-то забить. Пара таких гвоздей и дальше проволока, и готова полка. То есть получается, что это были именно его полки, хранившие именно его книги прочитанные в детстве.

«Странно» – думал Вадим – «почему я только сейчас это понял? Наверное, потому что, скоро они перестанут быть моими»

Наследие одной из этих книг доставшихся ему от отчима сейчас лежало в спортивной сумке. Он проштурмовал когда-то книгу, посвященную оружию скрытого ношения и использования времен второй мировой. И теперь был этот фонарик диггерский, а точнее то, что мастерил ночами в корпусе из-под него. Корпус был особый, не те пластиковые от которых так мало толку, старый, металлический, ему все равно пришлось паять от греха ребра жесткости, а то кто знает – металл был не очень толстый и любой случайный удар мог его продавить. А там, под корпусом был спусковой механизм старого охотничьего ружья. Оно попало к Вадиму от деда, не его конечно деда, просто Деда, который раньше промышлял крысятиной, но потом и сам стал старый и ружье уже слишком сильно било в руку. Пока совсем не вышло из строя. Вадим его разобрал и использовал для сотворения этого чуда.

Фонарик, правда, не работал. Можно было сделать и работающий – но это лишняя морока. По весу – такой же, как с батареями. А сколько в метро неработающих фонарей и кто их считает. В крайнем случае, можно сказать – пришел искать мастера, хочу починить. Не поверят ну и фиг с ними, задняя крышка отвинчивалась запредельно туго, её и не надо было отвинчивать – там было пластиковое донце которое убиралось когда фонарь «взводился» наизготовку. Вадим уже опробовал его, и знал, что с такой отдачей можно стрелять только в упор и все равно будет болеть кисть. Но ИЖ который все равно бы отобрали на первом пропускном пункте, значит еще больше обезоружить и без того не сильную в этом плане станцию.

-Оно вам тут больше пригодится, хоть и мое оно чуть ли не от рождения.

Вадим и не помнил, когда оно к нему попало, зато изнутри он помнил его все, вплоть до последнего шурупа.

Он все же написал, все что смог и оставил листок бумаги поверх чертежей на том столе, который знал до самой последней трещинки и ожога от паяльника. Тот и сейчас лежал на том столе, и тонкий дымок уходил под самый потолок, теряясь там, среди копоти и остатков паутины. Яшин опять убежал в оранжерею.

Когда уже дрезину загрузили отремонтированными вещами, это была последняя партия с этой станции, только никто еще этого не знал, в самый последний момент перед отправкой случилось нечто подтвердившее все самые худшие подозрения Вадима. Он уже окончательно решился что уйдет, но еще думал рассказывать или нет о том, что он знал.

Два человека бежали к ним по рельсам, их пропустили даже без досмотра, только сопровождали стволами на всякий пожарный.

Один сбавил ход, когда уже был на территории Нагатинской, а второй, постарше, словно безумный пробежал весь пролет до конца, и только наткнувшись на внимательные взгляды привыкших уже ко многому торгашей, остановился как вкопанный и заорал:

-Станцию прокляли! Уходите!

Никто даже не двинулся, правда, кто-то сразу потерял к нему интерес.

-Кто проклял? – спросил один из челноков, словно нельзя было задать другого вопроса в этой комичной до жути ситуации. Может ему еще после Тульской нужно было тащиться обратно сюда а то и на Нагорную, правда тогда к ней редко ходили с кольца. Вот и поинтересовался вяло, уже усевшись по-турецки рядом со своими товарами.

-Он, взял дурак и проклял. Да что же люди, вот зачем так, а?!

-Вы же люди?!

-Еще один псих оттуда. Сколько же вас там, сначала к попам потом молитесь до белой горячки а как крыша окончательно уезжать соберется – вы к нам.

-Вот скажи мне – Человек в тельняшке говоривший это наклонился к лицу «попа», – зачем ты нам тут.

-Зачем вы так… – Он сел на рельсы и расплакался. Более идиотской картины представить себе было нельзя.

-Словно мы были виноваты в их проблемах, в их теологических разногласиях перераставших в ожесточенные споры.

Вадиму почему-то вспомнился тот глупый куль с солью. Его тоже нашли сталкеры с Тульской и тоже часть отослали в качестве оплаты соседям. То есть им.

-Они бы нам еще крысиного яда прислали. –  Прошептал он и сплюнул.

Смотрел на этот куль как на змею или скорее тушу безголового мутанта.

Его поставили в самом дальнем закутке станции,  но каждый раз как готовили еду, о нем вспоминали. Щепотка практически не повышала общий уровень заражения пищи, но все, же делала её намного более вкусной.

Вот так и жили. Вадим отмахнулся от внезапных странных мыслей, он сам не понимал что общего между человеком и кулем с солью.

Дрезина тронулась.

Семья Лены уходила с Нагатинской, а Вадим всю эту ночь беседовал с отцом пытаясь уговорить его уйти вместе с ним. Но все было без толку. «Я нужен людям здесь…» – что можно против этого сказать.

А Вадим так и не решился рассказать ему все.

-Религия, любая, интересный, но не единственный вариант побега от мира от боли и от самого себя. – Прошептал человек справа от Вадима.

Через минуту слева послышалось:

-Да и красная линия, линией может называться лишь условно. Она совсем не прямая и изгибается, словно ползущий земляной червь, это просто вы к карте этой глупой привыкли. Карты тупые эти.

-Ты на карты не пеняй, коли в дорогу собрался.

-А что такое земляной червь?

Хотелось спать, откачав свою норму, он заснул прямо сидя, в обнимку со своим баулом. Его растолкали, казалось сразу, как только Вадим задремал. Оказалось, что они уже близко и теперь опять его очередь вставать к ручнику.

На Тульской беженцев уже хватало и с кольца, с разоренных войной станций, но их приняли хорошо. Но сразу было видно, что и без них тут проблем достаточно. Прибыла  мотодрезина Добрынинских. Вся станция гудела, словно рой насекомых, повсюду сновали люди.

-Торговцы?

-Да ты что, мальчик ты откуда свалился?

-Тут такое дело…

Вадим сразу потерял интерес, но ему объяснили что, мол, это послы с Ганзы, хотят заключить договор с Тульскими.

Его кто-то перебил из разгружавших:

-Включить Тульскую в Ганзу? В войну ввязать нашу станцию хотят?

-Да ты не понимаешь, в войну, и так влезем мы все, тут дело в другом.

Он закурил.

-Понимаете ребята, никто нас никуда приглашать не хочет.

-Это почему?

-Ты не перебивай, ща все объясню.

Он повернулся спиной к платформе и подошел вплотную. Словно не хотел, чтобы его слышали оттуда, сразу понизил голос.

-Понимаете, если Тульскую включат в состав Ганзы, это не только для нас война, но и им проблемы.

-Так почему?

-Ты что не понимаешь что это еще и привилегии. Сравни, как мы живем и как они.

Он начал загибать пальцы:

-Электричество, чистая вода, товары всевозможные, шмотки с поверхности и местные – Они всем этим торгуют, они не захотят, чтобы и мы в этом участвовали. Нет, они просто на нас надавят. Мы им собственно не нужны как постоянные союзники, а вот как временные это да.

-Хорошо хоть теперь вода есть, а то раньше помню, не достать даже попить бывало.

На этой станции была под боком кольцевая, кабели шли оттуда, и проблем с электричеством не было.

Зато были проблемы с чистой питьевой водой.

Вадим мельком услышал в разговоре своей сменки, что это опять все Ганза. Мол, им выгодно для удержания цен в чем-то ограничивать всех своих соседей. Причем одних в воде, других в электричестве, третьих в патронах, четвертых в продовольствии. Ни одна из станций полностью не могла себя обеспечить, сколько бы сталкеров у неё не было, сколько бы они не старались, ни расширяли хозяйство – только союз нескольких станций мог быть залогом стабильности и спокойствия. А в Ганзу их действительно приглашать не собирались. А до красных было далеко, и не любили их. Эти две стороны возникли недавно, и сразу началась грызня. На самом деле они готовились к войне, наращивали мощь, так сказать. Они посылали, снарядив своим руками и руками союзных станций отряды сталкеров на поверхность. За оружием, которого было катастрофически мало в то время. Поэтому и ограничивали другие станции, чтобы они не вооружались после таких рейдов, чтобы им было что-то чертовски необходимо для жизни и можно было выменять на это «что-то» все те стволы и патроны что находили в милицейских участках и расквартированных в Москве частях сталкеры. Все это Вадим узнал из бесед, это не особенное его интересовало – больше другое, но про это он не решался спрашивать. Он вообще не любил задавать вопросы и всегда долго думал, перед тем как ответить не потому что был туповатым. Все дело в природной осторожности, которая передалась ему от отца, он не любил это чувство в нем, в себе, но поделать ничего не мог. Он так привык – прежде чем сказать что-то, подумать, как воспримет его слова именно этот конкретный человек. К которому они обращены. И зачастую после даже пары секунд таких размышлений желание говорить почему-то пропадало.

Наверное, он просто склонен был молчать и слушать.

 

Тьма была постоянной. Не постоянным был свет.

 

Три фигуры караульных выплыли из тьмы туннеля с фонарями, недавно добытыми сталкерами с поверхности – все старые фонари, лампы, батареи на станции уже давно пришли в негодность, а делали новые и заправляли электролитом старые аккумуляторы в те годы только в Полисе да на паре станций Ганзы и Красной стрелы, как сначала называли Красную линию.

Просто тогда еще не развелось столько нечисти, которая видела во тьме лучше, чем человек днем, поэтому и довольствовались слабым освещением. Поэтому-то первые встречи с мутантами и были полны ужаса, намного большего, чем во все последующие годы. Когда уже знали – если позади тебя сходится мгла, не поворачивайся туда спиной. Лучше сиди спиной к холодной стене тоннеля и заработай себе воспаление, чем повернись туда, к тьме своей самой незащищенной частью тела.

Посуда, из которой ели прямо на посту горячую грибную похлебку была битой и скореженной настолько, словно ей играли в какую-то непонятную ритуальную игру, прежде чем использовать как посуду.

Он повертел в руках миску, разглядывая причудливый смятый рельеф алюминия.

-С поверхности она – человек напротив словно угадал его незаданный вопрос – да ты ешь не бойся, проверяли, она в норме.

Человек…

Возможно, тот, кто позавчера был с ним на дрезине, шедшей с Нагатинской. А может другой. В первый раз что-то шевельнулось и ушло обратно в бездну у Вадима.

После первого знакомства в детстве с человеческим стадом, несущимся напролом сметая даже автомобили которые это стадо пытались давить, но сами сносились в сугробы, так и оставшиеся неубранными в тот день, после этого ознакомления с чем-то, что он до конца не понял, ни тогда, ни сейчас Вадим не видел отдельных людей.

Возможно, это была новая болезнь жителя подземелья, а может и старая, сродни дислексии только вместо букв и слов – тут люди. Серая-серая масса иногда она обнажала острые углы наподобие Яшина или того дедка что вечно любил травить байки у костров на Нагатино, сделав в конце из этого себе работу. Но каждый раз смыкалась снова. Он не помнил лица, не помнил характеры – все сливалось для него, перед ним опять полз тот червь из детского ночного ада, у которого множество липких розовеющих в тумане его же дыхания отростков, все похожи на людей, но все – не люди.

 

Девушки мылись в душевой. Вода текла слабой струей, казалось – еще чуть-чуть и она перестанет течь вообще. Алина, девушка помогавшая Лене устроиться на новом месте на работу, как раз была дежурная. Она убирала мусор, когда из отверстия в полу полезли они. Поднялся жуткий визг, впрочем быстро утихнувший, когда его источник покинула комнату, шлепая мокрыми ногами и поскальзываясь ежесекундно. Алина и остальные девочки встали по периметру, словно расстрела ждали, никого старше восемнадцати в этот час тут не оказалось.

-Маша позовет нам помощь ведь, – прошептала про убежавшую дежурная. Однако это не было ни вопросом ни утверждением.

Лена несколько минут смотрела на расползавшееся по мокрому кафелю пятно мокриц и еще каких-то маленьких длинных, в дециметр длиной, существ с огромным количеством ног, потом подошла спокойно и начала их давить своими босыми ногами. Оставшиеся в комнате девушки подняли истошный визг.

 

После душа они обедали в столовой. В комнате было от силы человек пять, из-за того что приходили внеплановые дрезины а то и целые караваны с кольца графики сдвинулись и теперь все ели когда находилась свободная минутка.

-Я так устала, – сказала Лена. Вадим, молча, на неё смотрел. – Я не могу больше дышать тут, – прибавила она через мгновение, – тут слишком много запаха, которого не чувствуют другие.

-Запаха? – переспросил Вадим.

 

-Так почему Ганза? Уже от самого слова чувствуется что-то не то.

-Ганза… – он повторил это слово, словно щупая его, пробуя на вкус, стараясь понять, с чем его можно съесть. И может ли то, что скрывается под этим странным словом съесть его самого.

-Что-то знакомое, это из тюркского ведь да?

-Ганзой называли содружества маленьких торговых городков в Европе, в частности в Германии.

-Ну, теперь и у нас есть своя Ганза, – рассмеялся кто-то из второго ряда сидевших у костра, но никто больше не подхватил его инициативу и одинокий смех нервно затих под сводами так, же внезапно, как и родился.

-Торговцы что ли да ну е-мае. У них нету шансов против красных. Все и так понятно, – он встал, и пошел прочь от костра, отряхивая пыль.

-А это кто вообще-то был, а? – почти на ухо спросил у соседа бородатый.

-Может он из этих, с Красной линии?

-А ты догони и спроси. Может, ответит.

-Да ну нафик не нужно мне тут этого, если есть какие мысли оставь их там где они у тебя есть. Или вали отсюда – мне тут драк из-за цветов не нужно, ты меня понял?!

-А нас действительно не примут в Ганзу ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Да никогда нас не примут. Но причина тут иного толка. – Он приложил палец к губам и рассмеялся, это было так нелепо, но Вадим привык уже к разным заскокам у разных совершенно людей. И смотрел на все спокойно.

 

Оказалось, что не он один спал на посту, но тут все было строже и Вадим про себя решил больше не дремать, лучше уж отпроситься на свиноферме вздремнуть часок, чем потом дрыхнуть на посту и ждать своей путевки «на губу». Губой тут почему-то называли местный карцер.

Многие уставали сидеть во тьме, прожектор включали лишь на десять секунд каждые пять минут.

-Так я же привык уже, я на слух полагаюсь больше, а не на глаза. Любого человека шаги расслышу, они гулкие эти своды.

-Вот и прикрываю иногда глаза.

-Тебе за это «прикрываю иногда» знаешь, что светит?

-Так я же все слышу и тут вдруг увидел

-Представь – ничего не слышно, только жужжание как всегда или шипение, это от темноты бывает

Ребята сзади переглянулись. У одного на лице было все написано: вы, что совсем сдурели выставлять пулеметчиком человека с галлюцинациями.

-Нет, ну вы даете.

-Так ничего же неслышно было, просто тень и все. Я сразу понял – не человек это.

-Вот и открыл огонь.

 

-Черт это вообще не человек, зови командира вашего!

-Я тоже думал сначала – не повезло кому-то с радиацией, облучился бедняга, – рассказывал он потом.

-А тут гляжу – все лицо не просто обросло, а вывернуто просто наизнанку. Ну, думаю все приехали мы. Теперь жди гостей подобных теперь постоянно.

-Ты гордишься, что урода пристрелил? Дырку проколол?

-Так…

-Это же не человек был, вот о чем он.

-И где он теперь?

-Мельников сказал спрятать. Чтоб народ не пугать.

-Да ты знаешь – он запнулся – что тут у нас есть в метро люди, которые и тебя за человека считать не станут. Вот с Пушкинской, например или…

Он опять запнулся и замолчал.

-Так он хрипел.

-Ну и фиг с ним. Считай теперь себя санитаром метро, ты очищаешь его от сирых и убогих, хранитель генофонда нации.

 

-Это на следующей стреляют.

-Так недалеко же.

-Это эхо.

-Какое к черту эхо?!

-Бывает, Иногда заглушает, так что ничего под носом не слышно и не поймешь – у тебя ли уши заложило или действительно тишина

-А бывает, так саданет, что вздрогнешь и не поймешь сразу, что не под боком, а за десяток километров палят

-Так…

-Далеко это, все эхо виновато. Тоннели они словно сами решают, какой звук им поглотить, а какой во стократ усилить. Сиди не дергайся, только глаза опять не закрывай до смены. Какой бы слух у тебя не был – не закрывай.

-После дежурства – в медпункт живо.

 

-Так все равно же с этой сороковушкой ни черта не видно… – прошептал он себе под нос.

В те годы Тульская была торговой станцией, но потом случилась беда, одна за другой отсекались надвигающейся тьмой поселения людей. И торговать стало не с кем. Поэтому позднее Ганза просто прихватизировала её, никого толком не спрашивая. Все было сделано быстро и ценой малой крови. Торговая хватка проявилась и здесь – кровь всегда лишнее, всегда потери для обеих сторон.

Опять костер, в котором жгли ненужное. И вновь люди собираются, чтобы согреть в нем свои души, мы сжигаем ненужные воспоминания и идем дальше.

-Когда ты живешь во тьме, не там, в центре, где всегда все станции освещены, пусть и искусственным, но все, же светом. А тут, у окраинки, где свет только природный – огонь, с электричеством напряг, то понимаешь – рано или поздно, наверное, к этому приходят все – что мир лишь тьма, и ты, поворачивая голову, смотря на тьму, как бы извлекаешь его из этой природной непознанной тьмы. Все что за тобой – тьма, все, что впереди тебя, но что увидеть ты не можешь тьма.

-Наверное, это глупо. Но рано или поздно узнаешь одну простую истину – сколько бы своим сознанием, мыслями, желаниями, мечтами – они ведь есть у каждой твари, что тут обитает, разные, высокие и низкие, но есть, это всего лишь еще один инструмент для борьбы с тьмой – когда ты понимаешь, чем, же на самом деле являются твои мечты ты постепенно перестаешь жить и начинаешь умирать.

-Мазетоф, млять не гони тоску, Грабовски рядом!

Все засмеялись. Вадим не понял смысла последней фразы, и почему тот факт, что кто-то рядом мог вызвать смех, не страх, который впрочем, ему тоже не нравился, не обострение внимания, а именно смех, потом попытался понять и все же понял, принял как данность, но не только это – еще и то, что на его родной станции постепенно умирал смех, все эти годы, умирал в людях и незаметно умер и в нем, их чрезмерная серьезность. Это тоже смешно.

Высоченная темная фигура вплыла в зону костра, Вадим никогда не видел, как плавает судно, слышал, много рассказов, у них на станции случайно среди «деловых людей», как их называл Яшин, с торгового центра над Нагатинской бежавших в свое время в метро затесался механик с корабля, стоявшего аж в Севастопольской бухте. Приехал к другу на три дня в Москву и попал на праздник. И все он горевал, что сразу не поехал к нему, а пошел за подарками его сыну, ведь Новый Год был близко. И так и не встретил его, один тогда в толпе бежал в убежище. Он помогал отцу Вадима, много беседовал с ним, из этих разговоров, зачастую полных ностальгии по прошлому миру, который все потеряли, но, по словам механика – так и не поняли, что это было, из них он и знал море, ведь чтобы что-то знать совсем не обязательно это хоть раз увидеть. Только вот подобные знания – они полны домыслов и фантазий, показавшихся бы гротескными тем, кто действительно был там и видел это. Люди опять перестали писать книги, опять, как и раньше знания постепенно превращались в легенды и мифы, и как баллады прошлого – устно, в рассказах передавались от уходящего поколения еще знавшего, помнившего прежнюю жизнь новому, подраставшему, грядущему на смену, которое тоже все это будет знать, ведь отцы и матери, просто старшие, им так хочется оставить после себя что-то, то, что было важно при их жизнях. Наверное, они и детей для этого рожают, не столько, чтобы кто-то жил после них, а чтобы кто-то помнил, о них, о том, чем они жили. В этих рассказах, все чаще в них проступала темная мгла, нет не страх, люди подобные Яшину и тому безымянному механику, имени которого Вадим по своей глупой привычке так и не запомнил, привыкали к страху но как привыкнуть к тьме?

-Мазетоф болен, не слушайте вы его, нет, чтобы рассказать что веселое, или новостями поделиться, так он всех отравляет своим странным ядом.

-Тьмы мира не существует, есть лишь тьма сердец в нем существующих. Томящихся.

-Смысл жизни с точки зрения бога прост – это свобода воли. Вот и все. Ты можешь делать все, что хочешь, а потом ты умрешь. И только, вне зависимости от того – сделаешь ты что-то выдающееся по людским меркам или не сделаешь за свою жизнь толком ничего, опять же по людским меркам. Ты в конце обязательно умрешь.

-А есть и другие мерка?

-Не в этом суть, ты…

-Опять же вам скажу, человек, с которым вы сейчас говорите, болен, раньше бы он стал писателем, или ученым, философом каким-нибудь, тогда были другие критерии «психически больного человека, не приспособленного к обычной жизни», тогда человека, который чуть что хватается за ствол, определенно бы отправили лечиться. Теперь другое время – вот вам и разница – человека подобного ему, – он, нисколько не смущаясь, ткнул пальцем в прямо через огонь костра, словно даже не боясь обжечься, впрочем, человек, сидевший напротив тоже никак на этот жест не прореагировал, – вот он, размышляющий об абстрактом теперь настолько же неприспособлен к жизни, и опасен, болен, то есть, как и тот, кто теперь чуть что тянется за стволом прекрасно подходит для жизни тут. Нет, он не псих, и даже если убийца – его просто убьют самого когда-нибудь, но он нормальный, он не заразен.

-А этот – опять ткнул пальцем и с тем же эффектом – он словно прокаженный, он опасен для ваших мозгов.

-Это только твое мнение, не горячись, дай и другому свое высказать, ты же не один тут.

Разговоры были скучные как никогда, многие, очень многие не понимали до сих пор, спустя года, что же случилось, Вадим помнил таких – они у него на станции все время поначалу бродили как неприкаянные и требовали, чтобы их пустили наверх – к семье, к друзьям и близки и знакомым, людям и вещам, одни плакали, другие ругались. Они собирались в кучки и совещались – как им попасть наверх, ведь их дома там без них разграбят. Многие требовали у побывавших на поверхности письменного отчета, чьи вещи они тащили в низ и в чьих домах бывали. Обычно реакция на подобные претензии была для этих людей ошеломляющей. Маленьким Вадим уже инстинктивно чувствовал какую-то странную опасность от таких групп людей, подобную страху, она каждый раз накатывала, как он слышал эти разговоры, вперемешку с невнятным бормотанием и истеричными выкриками в темноту. Тогда, в первые годы на их станции власти не было вообще. Потом несколько раз пытались создать то артель, то коммуну, но каждый раз эта инициатива разбивалась о людское недоверие, лень. Отец сказал ему что, несмотря на все усилия, его и других им так и не удастся сдвинуть эту серую массу с места, пока самые инертные не уйдут, они тянут всех в никуда. Выхода наверх на Нагатинской не было и люди постепенно уходили кто куда, то по одиночке то группами оставались только те кто еще окончательно не потерялся в новой обстановке и понимал что нужно как-то обустраиваться. Наверное, на других станциях все было иначе – там сразу появлялся жесткий лидер и что-то наподобие вооруженных сил самообороны, Нагатинская же была самой невооруженной станцией из всех, отчасти из-за отсутствия своих сталкеров – а всему был причиной проклятый выход на поверхность – то, что привозили в обмен торговцы на дрезинах с соседних станций едва хватало на создание чего стоящего, они словно нарочно везли все, кроме найденного на поверхности оружия. Не хотели вооруженных соседей, ну что же это вполне понятно. Половина оружия было самодельным или трофейным.

 

У проложенных вдоль стен труб извивались две тени, стоило фонарю их осветить, как две длинные черные стрелы бежали вдоль рельсов.

Девочка и мальчик, наклонившись, прислушивались к трубам. Когда Вадим подошел, мальчик оторвал ухо от трубы и сказал:

-Вот видишь, я же говорил! А ты дурра!

-Я не дурра, – обиделась девочка.

-Нет как раз ты именно дурра, – убежденный в своей правоте пацан покачал головой.

-Он гонит! – пискнула девчонка и повернувшись к Вадиму, сказала:

-Меня Вера зовут. И я не дурра, правда.

Вадим кивнул головой, мол, он не сомневается в этом.

-Вот видишь! – Теперь девчонка обернулась к пацану с этими словами.

-Видишь, что? – Спросил спокойно Вадим.

-Там пищит что-то.

-Крысы, наверное.

-В трубах? Там точно что-то пищало. – Уверенно заявила девчонка, и внезапно обернувшись, уставилась на приближающиеся фонари смены. – Там отец, побежали!

Они удрали так, словно отец шел по их душу, а Вадим еще долго смотрел на извивающиеся древние трубы. Сзади как всегда неслышно подошел Гробовски. Вадим не видел и не слышал, но почему-то знал, что это именно он.

-Чего стоим? – Закуривая, спросил он. – Кого ждем. Девочку?

-Мне трубы эти не нравятся, – тихо ответил Вадим.

-Да неужели. Парень, а мне все это гребаное метро не нравится и уже давно. Не стой, подолгу глядя в никуда, подумают, что ты двинулся, и пустят в суп караульным, им мяса не хватает.

Грабовски рассмеялся. Когда Вадим повернулся, его уже и не было.

 

Первыми это почувствовали животные. Свиньи, с ними происходило что-то определенно ненормальное.

-Заметил что с нашими хрюшками?

-Все словно прибитые бродят. Я думала, заболели. – Все удовольствие дня для неё было в разговоре о её питомцах.

Свиней поминали в разговорах, наверное, чаще, чем в девятнадцатом веке святых угодников. Мир менялся.

 

-У космонавтов в открытом космосе две страховки – фал и собственная рука. Не рекомендуется надеяться на фал, рекомендуется никогда не отпускать руку от поручня на внешнем борту станции. Если ты опустишь его, а с фалом что-то случится, ты отлетишь только на метр, но тебя уже никто и никогда не сможет вернуть обратно на борт. Один метр сверх длины твоей руки – дистанция невозвращения в космосе.

-Тут такой является последняя верхняя ступенька на «лестнице в небо»…

-Спасатели – это в детских сказках и мечтах о совести тех, кто закроет за тобой опять гермоворота.

-За одним человеком не отправляют спасателей, кем бы он ни был.

-А что, кто-то ушел?

И все сразу замолчали.

 

-Он был очень уверен в себе. Этакий матерый сталкерюга шастал по поверхности как у себя дома.

-Он сказал:

-Счас все будет братцы!

-Взял два калаша и углубился в тоннель.

-Через минуту раздалась пальба и его крик эхом прошелся к нам сюда.

-И потом все смолкло.

-Так мы поняли, что нужно искать другой путь.

-Нда, матерый сталкирюга был…

-Но слишком самоуверенный, думал все повидал ак нэ…

 

Иногда разговоры были настолько странными и даже глупыми, словно кто-то пытался другим, а может в первую очередь себе поднять настроение, но сил напрягать фантазию у него уже не было. И все равно кто-то смеялся. Зачем?

Все научные беседы тоже звучали странно у костра или в дозоре. Очень странно и временами пугающе.

Хохот и опять тишина лишь звуки закипающего чайника и тишина. Когда чайник кипит в полной тишине гулкой такой, как будто метро пропускает сквозь себя звуки, словно китовый ус воду оставляя глухоту в ушах замес-то вкусного планктона. У них на станции был один чудной, все о китах, касатках и дельфинах рассуждал. Причем кроме него никто их и в жизни не видел, если, только те, кто постарше – да и то по телевизору, ведь торговый люд, причем, наверное, самый неинтересный занюханный серый торговый который, только можно себе представить и собрался на несчастной Нагатинской.

Вадим был уже почти рад, что ушел оттуда. Он все ждал вестей от Яшина, надеялся, что и он не сможет сдержать свое слово, возьмет да и переберется вслед за сыном. Каждый раз, просыпаясь, надеялся услышать в невнятном хоре голосом доносящихся до него что-то такое знакомое. Иногда казалось, слышал, но через минуту, окончательно проснувшись, понимал, что вновь ошибся.

 

 

 

А ты слышал про цыганку и младенца?

Говорят, тут бродит по путям она и…

Дышит пламенем, и джины за ней бредут да?

А вот когда повстречаешь её, позубоскалишь еще!

А что она мне сделает?

А ты знаешь, что она делает?

Нет. Ну, убьет максимум и все…

Нда…

Она метро разоружает.

Как это?

А вот так – подходит и милостыню просит.

И ничего ты с собой поделать не можешь – тянешься, достаешь и отдаешь, и она тебе на руки смотрит.

Вот так! – Говоривший вытянул вперед руки и, выпучив глаза, посмотрел на них, все, почти все сразу рассмеялись.

И видит что кровь у тебя на руках и все – больше ты ничего не помнишь.

А потом такой отряд и дет, и хорошо, если близко блокпост. Доходят, те смотрят и смеются – представляешь у них у всех патронов нет вообще, все оружие разряжено, магазинов нет и патронов нет. Ни одного – все сами ей отдали. И безоружные как щенята слепые и глухие шли дальше.

-Вот просто так и отдают?

-Ага, она смотрит и руку протягивает, и все думают, ну я не знаю о чем они в этот момент думают, просто разряжают оружие и магазины ей в руки суют. Кто-то припомнил как все было, не сразу, представляешь парнишке месяц понадобился чтобы все вспомнить.

-Ну ниче, вот у нас его Мельников за яйца сразу бы подвесил за разбазаренные, не то пропитые, не то на шлюх сведенные патроны, и никакая бы цыганка не помогла.

-Может и так, кто знает. Но на десяток тех кто их на себя пустил, найдется один такой кому реально она повстречалась.

-И самое главное – каждый кто вспоминал о ней, припоминал и младенца странного. Как она уходит, все как обдолбанные в тумане стоят, он, малыш то, которого она на себе сзади как на горбу своем катает, поворачивается и улыбается, и не поверите, я сам не верил – у малыша этого цыганского все зубы золотые. И улыбается он так нагло мерзко и высокомерно, и смотрит на тебя словно взрослый.

-Ты скажи еще с сигарой он.

-Ну про это не знаю. Главное что чапают они дальше пустые как бутылка у алкаша и не ведают что без патронов бредут. А так что – фашисты там или коммунисты, они вскинут стволы и щелчки. И вот этого в последние секунды жизни услышать я ни кому не пожелаю.

А вот представь гадость какую повстречают. Тут такое в последнее время говорят. Чего только не ползает по станциям окраинки и не приползает к заставам. Иногда увидишь – шуганешся сразу и давай палить. А бывало как увидишь – перекрестишься. В такое даже стрелять как-то. Бродит, ползает и тащит-тащит кишки за собой и стонет и вопит, и ты видишь – вот оно подползло к заставе, все искореженное как разорвавшийся снаряд, скрученное все и все внутренности вот в такой массе слизи за ним – а на глазах слезы.

-Ну ты наговорил.

-Стреляешь и сразу бежишь в душевую. Отмываться. Чувство словно тебя изнасиловал кто.

-Ходишь потом, принюхиваешься к себе.

-Слушай, тебя в детстве не того, самого, ну ты понял.

-Это тебе сейчас смешно а как встретишь…

-Давай что веселое. Или правдоподобное хотя бы.

-Да что там про красных говорить. Психи – они и в галстуках красных психи.

 

-Если мысль скачет это хорошо

-Почему это

-Значит она шустрая

-У многих она ползает, ходить и то не умеет.

-А если скачет – значит молодая, значит полетит!

-Значит, лечиться надо или молчать, а лучше и первое и второе.

-Полет это хорошо. Но где ты тут полетаешь. Ты вот когда в последний раз в жизни птиц видал?

А вот представь, у нас дети вырастут, которые их ни разу в жизни не видали. Какой подъем, какая тут мечта. Ужас это.

-Вас послушать так и поверить в эту чушь можно.

Ну тогда наверное хорошо что у меня их никогда не будет. А вот все расстраивался. – Человек в старой жутко поношенной рваной и кое-как заштопанной форме милиционера зло сплюнул в сторону.

-Кротом ползать будет и крысой пищать и возиться.

 

Иногда было трудно проснувшись отличить разговоры которые ты слышал во сне от тех что были явью вообще странно это было – жить, вспоминая прошедший сон между двумя отбоями. Скукота. И однообразие серости. Книги спасали ненадолго, как и разговоры. Когда стреляли, что-то чувствовалось и это пугало.

Поначалу.

 

Захотели и сделали. А что так и не поняли сами до конца.

На следующее утро вся станция опять бурлила. Нездоровое напряжение чувствовалось повсюду. Люди сновали между палатками.

-Эвакуация что ли? – Задавший этот вопрос показался Вадиму смутно знакомым, видимо это был один из приехавших вчера с ним с Нагатинской. Или за ту ночь, что он тут провел еще прибыли оттуда люди?

-У вас тут всегда так?

Вадим только собрался ответить, что не знает сам  не местный и вообще он не протер еще глаза и не умылся. Но тот уже спрашивал у кого-то другого, а потом и вовсе исчез в толпе.

Странно.

Однообразие дней сбивало любой настрой и убивало любые инстинкты. Это как плед толщиною в сорок метров. Что ты там сможешь?

Ему никто не собирался ничего объяснять, люди на Тульской совсем не напоминали обитателей родной для Вадима станции. Тут тоже велись беседы у костра, но это было скорее исключительное развлечение для вахты. Народ был более собран и все были заняты. К тому же чувствовалось, что власть на этой станции имеется, и она готовится. К тому, что грядет. Все чувствовали перемены, но каждый в них видел свое.

Станция была больше, во всех смыслах. Если на Нагатинской жили от силы сто пятьдесят человек. Да и то за последние пару недель многие ушли ближе к центру. А до этого еще приходили с Нагорной, Нахимовской и даже Севастопольской. О последней Вадим слышал как о самой хорошо защищенной во всей этой линии, он Яшин пару раз говорил, мол, неплохо бы туда перебраться, да уйди он весь оставшийся на станции народ, что делать будет? Они ведь ничего сами толком не умеют, или рассосутся по соседним станциям или сгинут. Теплица умрет, помидоры закончатся, вещи кто ремонтировать будет. Свиньи только. Люди…

Тут же вовсю шла торговля,  последний раз Вадим столько вещей, для продажи выставленных видел лишь на поверхности. Но время стирало эти воспоминания.

К нему кто-то продирался сквозь толпу. И опять появился тот человек и опять он задал тот вопрос, словно это был пароль какой.

-Сам ты эвакуация.

-Что тогда?

-Говорить об этом следует тише. Только… – он оглядел Вадима – идем за мной.

-Тебя звать как?

-Вадим. Мне скоро к свиньям идти, давай покороче.

-О-кей все будет, давай за мной. Не убегут от тебя твои хрюшки.

Вадим на него посмотрел с сомнением, с еще большим сомнением на того первого который стоял рядом.

На ящиках были разложены вещи, стояла керосиновая лампа. Вокруг сидели люди, причем все мужчины.

-Еще одного завербовал?

-Он ничего не знает, так просто паренек с Нагатинской сбежал.

-И молодец, что там делать то.

-Скорее дурак, в центре сейчас такая грызня начнется, как бы войной все не закончилось, – второй говоривший был одет в старую потрепанную форму милиционера, за спиной висел автомат незнакомой Вадиму марки, но не конструкции. Он сразу обратил на него внимание, не на говорившего, а на его оружие, поймал два косых взгляда, но не мог оторваться – мысли об устройстве этого оружия убийства, отличиях от обычного АКУ со складным прикладом, масса мыслей лезли в голову. Глупость конечно, но сказывалось занятие его самого и отца, он видел не оружие убийства, а механизм, непостижимый неизвестный и одновременно знакомый. Взять, разобрать аккуратно, узнать отличия, почему сделали так, можно ли скопировать идеею, что можно изменить в нем – все эти мысли манили, словно мысли об игре. Да, впрочем, это и были отчасти его игрушки детства.

-В общем, так, – сказал седой и долговязый, сидевший напротив всех остальных, – кто хочет изменить свою жизнь к лучшему, идете со мной, ничего рассказывать вам не буду, даже не просите, сам не все знаю.

-Иди куда не знаю и займись там, чем неизвестно и будет тебе счастье, так?

-А смысл оставаться тут?

Сзади незаметно подошел Грабовски, с которым они вчера были в патруле, никто так и не услышал опять его шагов:

-Парень лучше молча, вставай и вали отсюда, тут тебе не место.

Все обернулись.

Он повернулся и прикуривая посмотрел по сторонам, словно и не он все это сказал. Потом опять повернулся к странным заговорщикам.

-Тут видимо собрались самоубийцы. А там – махнул в сторону туннеля ведущего на Добрынинскую – там что-то крупное затевают.

Опять помолчал полминуты.

-Короче тут и дураку ясно, что Ганза вербует пушечное мясо по нейтральным станциям, собирает по ним всяких идиотов, которым неймется у себя дома и со своими стволами. И вот теперь ты, ответь мне для чего все это?

Человек, начавший весь этот разговор, молча, встал и, не смотря ни на кого, пошел к пропускному посту. Даже отсюда было видно, как там его пропустили сразу, ни о чем, не спрашивая.

-Вот. Сегодня я спас целый десяток человек. Только интересно, мне это зачтется на небесах?

Он развернулся и пошлее обратно во тьму, бросив на прощание:

-Вы не смущайтесь так, мне тоже охота уйти отсюда воевать с красными, ай не могу охота, просто с ума схожу по ночам, хочу вбивать им красные звезды.

Только никто и не собирался смущаться, ему вслед смотрели уставшие от бездействия затравленные плешивые волки.

-Все лучше, чем тут серовать. –  Побормотал кто-то.

 

Вадим ушел на стрельбище. Люди даже не заметили этого, многие даже ясно осознавая, куда и на что идут, все равно шли, просто не могли иначе. Ведь это всегда шанс что-то изменить. Ведь так?

 

На стрельбище не было никого, хотя какое это было стрельбище так условность, оно не сильно отличалось от аналога у них на Нагатинской. Нарезное тут запрещалось, не приветствовался гладкоствол, об таких стрельбах нужно было предупреждать начальство станции. А то совсем недалеко были палатки и там могли спать годовалые дети. Что их зря пугать. Вадим взял духовушку. Он должен выбивать восемь из десяти и это каждую неделю при смотре, и все это, чтобы продолжать ходить в караулы и получать за это прибавку к пайку, который пока все еще был положен любому, пусть даже чужаку на станции. Но если так пойдет и дальше нужно будет искать что-то посерьезнее, война разгоралась, и население радиальных станций росло каждый день.

 

 

-Когда ты долго живешь на одном месте, ты не просто привыкаешь к нему. Наверное, и место привыкает к тебе. И не хочет отпускать, замечал ведь? – Он поднял голову и посмотрел на Вадима.

-Так трудно сделать его, этот шаг. Вот ты знаешь все возможные уже практически шаги. Ты знаешь, как и куда можно поставить ногу. Ты видел уже эти колонны столько раз. Ты уже в полутьме знаешь, где какая царапина. Тебе они не интересны, эти узоры, но ты их все знаешь наизусть. Просто автоматически выучил. Наверное, дружба и любовь тоже привычки. Ты привык к станции. – Он нервно засмеялся. Его руки словно жили своей жизнью. Они, то сжимались, то разжимались. А взгляд блуждал.

-И вот ты стоишь и знаешь – дальше уже не она, не твой станция, не твой дом. И стоит тебе сделать шаг – ты не сможешь, уже остановится. А она шепчет тебе – нет! Ты вернуться не сможешь. Это как жену бросить. Ты её бросаешь, но ведь нет, она, то считает, что она сама тебя бросила. Словно чувствуешь всем хребтом, что уходишь от родни и теперь ты сам по себе. Отпоч-ко-вался. Это побег – ты сбегаешь, ты никогда не уходишь ты всегда в бегах. Словно она обидится, та, что тебя любила, и будет мстить. И все неудачи поэтому – вот не надо было уходить! Эта мысль она останется, она тебя доконает.

-Вот не уходил бы, и все было хорошо!

-Вас бросила жена? – участливо и в то же время отрешенно спросил Вадим.

-Нет, ты ничего не понял!

И он принялся рвать волосы на голове. Психов в метро было больше чем нормальных людей, правда, с каждым днем их становилось меньше. Долго психи в метро не живут. Но вот загадка – все равно ведь это соотношение держалось. Значит, и нормальные люди в метро долго не живут.

 

 

Майор пил чай, он с уставшим видом выслушал патрульных. Он посмотрел налево, плюнул направо и сказал одно единственно слово:

 

-Рас-стрелять.- Такой простой приказ, но так красиво отдан, человек явно репетировал его произношение. Настолько чисто он это сказал, словно привычен был.

Посмотрел на двоих подчиненных, грустно вздохнул, достал макаров и сделал один единственный выстрел – в голову ближайшей девушки. Она дернулась и свалилась, толпа тут же отпрянула на два шага, словно тело это было заразным, и они боялись подхватить эту инфекцию смерти.

Майор про себя хмыкнул и, развернувшись, пошел через весь перрон.

Двое автоматчиков остались стоять, толпа не двигалась. Никто не пробовал бежать, крики доносились постоянно, но толпа стояла не шелохнувшись. Странно, Вадим отчетливо ощущал желание всех – бежать! Все хотели этого, но никто не бежал, всех просто пригвоздило к месту. А ведь автомата было всего два. И их была почти сотня. Просто все, наверное понимали – первый кто дернется – труп. С первого побежавшего смерть начнет свой свинцовый счет.

Первый из двух автоматчиков, тот который помоложе был, сделала два шага назад. Он мотнул головой. Он шептал:

-Бегите.

Чуть громче:

-Бегите ну же

Второй смотрел то на него то на растерявшуюся толпу и внезапно поднял ствол. Толпа отшатнулась. Он дал короткую очередь по ногам. Зацепил двоих – толпа сбивая раненных и слабых давя детей кинулась в туннель обратно.

Многие падали, крича бились поднимались только для того чтобы опять быть сбитыми. Причем не пулями – ногами своих же.

Правый обернулся – Майор, словно заподозрив неладное в выполнении такого простого и элементарного приказа шел обратно. Шел, весело насвистывая и рассматривая обваливающийся потолок.

Черт, – сквозь зубы прошептал тот второй и дал еще несколько очередей по убегавшим. На этот раз выше.

 

На следующий день этих двоих вывели на рельсы.

Майор сам считал тогда тела.

Раз два три … четыре пять, пять тел

Вас двое так.

Покачал головой и добавил

Нам такие стрелки не нужны, ребята давай

Два коротких шлепка и два тела упали вниз.

Вот, вот теперь хотя бы семь.

Их положили вместе с телами беженцев на дрезину и повезли за трехсотый.

 

Все словно до конца так и не могли поверить, что их так тут встретили. Причем такие же, как они люди, в таких же условиях. Они, наверное, думали, что все это дурной сон. Что не может быть такого всего в двух переходах от их дома, станции, где они жили уже больше десяти лет.

Не могли тут жить такие люди. Но все еще было впереди.

Те двое, наверное, тоже до конца не верили что такая скотина может быть их начальником. Ну всегда был дерганный,  ну срывался часто. Но теперь как ввели военное положение на станции он словно с цепи сорвался, будто почуял добычу, возможность, проявить себя. И теперь желала только одного – не упустить Это!

 

-Не верю!
-И я не верил и не поверишь, пока не встретишься лицом к лицу. Всегда, кажется, что таких людей как-то в социуме должны отметать, какие-то силы. Что они, по крайней мере, скрываться должны. Но чтобы вот так просто посреди станции, пусть весь народ уже попрятался, как услышал первые выстрелы – но все, же столько свидетелей, и все на него косо смотрят. А ему хоть бы хны!

 

 

 

 

-Звезды манят, а зомбопионеры шагают!

-Дружно так шагают, а те манят, а они шагают!

-И весело песенку поют и вдаль глядят слепыми взглядами!

-И ярко так они горят – те звезды над кремлем, и четко так они шагают – те пионеры под радиоактивным дождем!

 

 

 

 

-Сказал мне друг однажды: «Что-то мне в армию захотелось, что-то мне хочется маршировать». И впрямь он маршировал по комнате до утра, туда-сюда, а мотом сюда – туда! Ать-два, левой правой, левой правой, за Родину – Ура, за Сталина Ура!! Во, я думала – манит людей армия…

-Его, правда, потом в Покровскую Рощу положили…

-На обследование как бы, это дурка у нас там…

 

-Твой друг уверенно так откосил от армии, смотрю.

-Ага, самый уверенный способ – придти в военкомат с муляжом автомата.

-А еще лучше с игрушечным и так по ним всем резиновыми (ну или пластиковыми) пульками та-та-та та та.

-Во, усе… заберут сразу… куда надо… и хорошенько обследуют!

 

 

 

 

 

 

 

Выстрелы раздались одновременно с обеих сторон. Дрезина пошла, постепенно набирая скорость и так же постепенно теряя людей: одни падали сраженные пулями другие прыгали с другой стороны надеясь укрыться от свинца.

 

 

 

 

 

Внизу ползут тени, солнце такое тихое, совсем не яркое, не таким она его себе представляла – заходит за угол полуразрушенного здания. Она сидит на краю, на самой кромке – внизу извороченные этажи. Рядом стол стулья и шкаф с книгами, и кусок рамы окна, часть стены канула в небытия. Можно свесить ножки и болтать ими.

Доносится звук, нет, она ничего не слышит, но она каким-то образом опять чувствует его, Вадима, он, нарезая круги по ступеням несется к ней наверх. Она поворачивается к двери и смотрит и ждет – сейчас она откроется, и Лена его увидит: смешного, почти глупого и опять запыхавшегося.

Так и происходит – он буквально сносит старую полусгнившую дверь с петель и вваливается внутрь. В защитном костюме и с автоматом. Он в маске противогаза, но Лена прекрасно может видеть его лицо, он такой милый и…

Она видит, как расширились его зрачки, он стоит, смотрит на неё и она вся сжимается под этим взглядом.

Что-то не так. Он молчит и смотрит, она всем телом чувствует ужас, исходящий от него. Такое напряжение…

Он словно сейчас…

Она опять проснулась. Вот почему такой прекрасный и свободный от тьмы сон так плохо заканчивается.

Ведь знает же, как он закончился.

Все померкло и сразу забылось, остались только кусочки и самый последний момент в памяти.

Он смотрел на неё так, словно увидел не то, что ожидал.

 

 

 

 

Атмосфера такая – люди живут, спокойно так не мучаются по пустякам, наслаждаются жизнью своей (!) и все проблемы посылают на три буквы (!!) и если вдруг нужно кого-то спасать…

Посылают недоспасенных бедолаг туда же (!!!)

Не потому что они такие уж скоты жестокие, просто у всех есть свой край терпения, своя точка кипения…

Некоторые её достигли давно но не сорвались в хаос не стали мочить всех подряд направо и налево, и наоборот и по диагонали. Это довольно таки быстро заканчивается вне зависимости от крутизны сорвавшегося.

Тут другое…

Даже не похуизм…

Просто апокалипсис и вправду изменил некоторых…

И кто-то на полном серьезе считает – смысла дальше спасать людей нет никакого. Они и так себя спасали-спасали – и в книгах и по телеку в программах и в фильмах в кинотеатре под колу с попкорном и в играх многочисленных и в проповедях попов в церквях…

А получилась как известно – гадость…

А что могло еще получиться из всеобщей, массовой …

Ладно – из массового дрожания хомячков.

Вот если хотите спастись – спасайтесь сами. А мы посмотрим. Мы же в случае чего не будем ни к кому обращаться за помощью,  мы может и не будем даже пытаться, а если и будем – то автоматом особо этим не заморачиваясь.

Есть намного более прекрасные вещи а которые можно тратить свое внимание, есть много чем заняться даже в постьядерном мире, нежели клеить танчики в метро…

И зашивать одну за другой пробоины в этом холщевом ковчеге что даже просмолить забыли…

Он тонет братцы, скоро вам там кирдык. Не хотите выбираться к солнышку поближе – ваше дело, кто мы такие чтобы из-за вашей глупости дергаться. Тем более после такого…

Знаете после двух мировых войны были два периода упадка и два потерянных поколения. Которые не хотели ничего по меркам толпы. Нет на самом деле они хотели многого, но того чего они хотели толпе было не видно, толпа не умела поднимать морду к небу. А у тех бедолаг не было возможности туда взлететь, но не в этом суть…

 

 

 

 

 

 

 

Так вот…

Мутантам там у вас в метро что-то нужно

Они роют землю, во всех смыслах

Они туда скоро табунами пойдут не только из Москвы но и из окраин

Можно было бы предупредить…

Но зная людей скажу одно – не поверят и толку дергаться нет.

Если кто поймет – уйдет, если кому жалко своих будет – будет кричать в их слепые сердца.

Сказал пелат и умыл руки

 

 

Среди хакеров эта проблема известна как проблема «постядерной батарейки»…

И надо отдать должное Яшину он её решил, причем сделал это гениально без всякого практически оборудования и в кустарных условиях.

 

Ухало постоянно. Иногда после этих странных звуков начинало вдруг звенеть в ушах.

-Как после контузии прям, – человек в тельняшке прижал ладони  к ушам и мотнул головой.

-Есть опыт?

-Да был, я в Баку служил.

-И что?

-А лан, – Он махнул рукой, уже без раздражения, видимо потерял уже и надежду и желание объяснять каждому новому что такое Баку и как он там служил.

Мир изменился, что поделаешь, тут теперь рождаются странные дети, которые не видели того что наверху никогда в жизни. И даже те кто видел, даже взрослыми жившие на поверхности, за какие-то десять лет забывают тот мир настолько, что порой удивляются внезапно вспомнив что когда-то давным-давно ведь было небо с солнцем и луной и облака текли, как… как…

И шли дожди.

 

-Может все-таки просто галлюцинации?

-Воздух в трубах, – уверенно проговорил один из них.

-Угу, просто воздух и ничего больше, ведь так, – второй из патрульных повернулся и пристально посмотрел сначала на товарища потом на Вадима, словно пытался понять – а как они ко всему этому относятся.

И он один такой идиот или фантазер, который на полном серьезе считает, что это никакой нахрен не воздух…

 

Обрывистые разговоры были всегда. Это была часть жизни на любой станции – жизни у всех на виду и на слуху. Палатки слабо гасили даже не громкую речь, своды станций многократно усиливали даже тихий шепот, но так как гул голосов песни крики ругань шепоты вздохи сопение кашель не смолкали ни на минуту различить что-то в этой какофонии звуков можно было лишь случайно.

Или научившись в хоре голос слышать отдельные голоса. Нужные. Интересные. Говорят, – кто говорил Вадим не помнил, но где-то слышал – этому специально обучали шпионов, ставших настолько нужных в эти неспокойные годы. Ганза шпионила за Красной Линией, красные же шпионили за всем метро.

А все метро просто наблюдало. И усмехалось утробным гулом в темноту людских сердец.

Обычно непохожие люди сторонились друг дружку а похожие жались к одному костру, разговоры не смолкали ни на минуту, ведь не было ни радио ни телевидения. Да рождавшиеся здесь и не знали что это такое.

Не ведали, что потеряли. Хотя так ли важна была эта потеря?

Ведь в начале этого века они практически умерли, окончательно влившись в тот улей информационных потоков что назывался Интернет. Вадим слышал это слово, у него в кармане лежало что-то раньше бывшее частью этого улья. Но у него за все годы изучения этого артефакта под надзором Яшина сформировалось странное к нему отношение.

Политика и байки, шутки юмор и рассказы о жизни прошлых лет, песни и частушки, пересказы полузабытых давным-давно прочитанных книг и даже фантазий по ним – все это было. И слухи, слухи рождались и умирали, и жили, и мутировали, и разрастались, усыхали и отмирали или давали потомство, прямо как люди их порождавшие, тоже таким же макаром…

 

 

-Да мы уже все решили – что и как у нас тут будет.

-Делов-то за малым осталось – перебить всех тех к то с нами в этом не согласен.

-И тогда заживем!

-Молодой человек, мне жалко вас и вашу станцию.

-Это были последние недели когда свое мнение еще можно было высказывать открыто. Нет, дальше тоже можно было, но последствия таких выпадов языком были уже несколько иные.

 

Жизнь на станции подобной Тульской не смолкала ни на час ни даже на минуту. Постоянно, круглые сутки прибывали одна за другой дрезины с Ганзы, их нужно было разгружать, вещи нужно было описывать, бюрократия незнакомая Вадиму, да и никому с его родной Нагатинской тут, учитывая влияние кольцевой линии вспухала как пораженный радиационными вода гриб-слизень.

Не известно где брали столько бумаги, наверное таскали с поверхности, все запасы оной в метрополитене давно уже были использованы по назначению. Каждому предмету входившему в оборот обязательно прилагалась бумажка – нет её и никто, ни ты, ни твои друзья, ни даже родственники не смогут никому доказать что это принадлежало тебе.

Гвалт стоял невозможный, когда наступала его смена – а Вадим работал не только в местных мастерских но и помогал разгружать дрезины с Ганзы и загружать их обратно. Они отстаивались часов по пять-шесть, их хозяева делали перекур их опять загружали, уже другим товаром и они продолжали свой путь – одни обратно, другие скрипя быстро ржавеющим в условиях метро металлом осторожно ползли в сторону Нагатинской. Осторожность, тихие разговоры, шепот и напряжение людей когда они еще только смотрели в сторону того перегона говорили лучше самых откровенных толков. Вадим чувствовал это. Вся ветка, вплоть до Севастопольской теперь была поражена непонятной заразой. Если бы это была обычная чума, меры были бы ясны. Но чума в сердцах и головах обитателей, черный мор поражающий сами туннели по которым им приходилось силой привыкших к этому мускулов толкать металлическую тележку битком набитую вещами, необходимыми  для продолжения одинаково жалкого существования – это было необъяснимо, пугало, это было впервые за все те годы что прошли после обмена ядерными ударами и люди не знали как с этим бороться. Все что они могли сделать – бежать… ну или смириться, попытаться приспособиться к быстро меняющимся условиям их жизни. Ведь не впервой уже – так думали многие – что может быть страшнее чем то что уже пришлось им пережить и ведь они пережили, справятся и теперь. А истина, та самая простая истина состоящая в том, что никто и никогда не может измерить глубину бездны бедствия, можно лишь нагой нащупать край и заглянуть вниз или скорее внутрь, и самая большая ошибка человека в том что живя в тяжелых условиях, надеясь только на свои руки, не принимая внутри эти условия, приспосабливаясь к ним, зачастую страдая, он всегда уверен что хуже быть не может. Что дно познано – он его познал – вот оно прямо перед ним, он на дне, куда уж хуже и что еще может произойти, чего ему еще бояться. Нечего, ничего не осталось в мире. А потом мир открывает свои мягкие темные мокрые кровавые объятия, и человеку, который помнит от силы несколько десятков лет своего опыта жизни, ему остается лишь кричать, хватать ртом воздух и надеяться вернуться. Туда, в ту тьму которую он оставил в прошлом, ведь все – даже тьма – познаются в сравнении…

Севастопольская была нужна, отказаться от связей с ней Ганза, тем более в такие годы не могла никак. И тем отдельно взятым белковым кирпичикам из которых строилась Кольцевая, им тоже чтобы выжить приходилось раз за разом направлять свои скрипящие колеса туда – на встречу тьме.

 

Между тьмой познанной и непознанной часто выбирают последнюю, ведь надежда не умирает никогда, пока еще живы её «носители», это бацилла, как вирусы которые поражая клетку используют её механизмы копирования для создания своих клонов. Есть такая гадость – «Надежда», ей хрен его знает сколько лет, она симбионт, поражая своего носителя она дарит ему силы, координирует пульсацию его жизни, скрепляет его хребет мечты, она помогает этому отдельному индивиду протянуть как можно больший промежуток времени. Ведь ей это нужно, чтобы породил он как можно больше себе подобных, и передал им вместе со своими генами эту заразу, штамп «Надежды». Она ослепляет его при жизни, использует мечты каждого человека, закрывает ему ими глаза, не дает опомниться до конца, каждый раз подобно опытному, написанному профессионалом сетевому червю, она прячет свое «тело», маскируя его под сладкую томимую грусть ностальгии, или эйфорию, или еще одно из «чувств», доступных человеческому организму.

А когда «носитель» умирает, «Надежда» испаряется вместе с ним, но даже в эти мгновения она ликует, в тех кто его помнит, она дарит им это щемящее чувство, они видят погибшие мечты и ушедшего друга, а она… она видит лишь новый виток своего существования.

У вирусов нет нервной системы и у бактерий её нет…

Они не могут чувствовать, страдать, радоваться…

Умирая они ничего не чувствуют, впрочем как и рождаясь…

Они просто должны жить, просто обязаны…

Это механизм, который записан в них, они являются этим довольно таки простым механизмом, самовоспроизводящимся меняющимся и приспосабливающимся.

Они бывают разные – одни поражают многоклеточные организмы, другие – бактериофаги например – уже по названию понятно кого и как…

Они – не наши предки…

Все современные вирусы и бактерии появились после нас…

Они наши потомки, возможно наше будущее…

Те простейшие, что были у основания нашей эволюции давно вымерли…

Эти же развились потому что была ниша, потому что появилась возможность и она напоминала пустоту…

Потому что появились развитые формы жизни, наконец потому что появились мы.

 

Неизвестно когда появились первые ментальные вирусы…

Возможно как раз тогда когда появились самые развитые формы жизни на планете.

Любое чувство, любой инстинкт можно в конечном итоге, что бы по этому поводу не говорили ученые любящие во всем определенность, но их можно представить как угодно, в том числе и как вирусы. Паразитирующие на нас, сосуществующие с нами.

И вирус «Надежды» наверное самый опасный из них, это как психическое заболевание которым в процессе эволюции заболели почти все особи, теперь уже идущий вместе с нами по нашему пути, рука об руку, ведущий нас, туда в неизвестность, может быть туда куда мы хотим, а может и нет, ведь ведет то он, она, нас с повязкой на глазах, может это на казнь нас она ведет, каждого, всех, человечество.

Психический, незаметный, дарящий наслаждение и опору, помогающий, симбионт, древний, у всех, понятный, скрывающийся, как компьютерная программа, сросшаяся с основной, чужеродный кусочек кода, живой информации, управляющий основным…

Управляющий, нет, скорее соуправляющий нами, нашей жизнью. Нельзя выделить даже основные факторы, влияющие на нас, на принятие решений нами, нашу жизнь, их слишком много, но она всегда была одним из них.

Счастливые психопаты больные привычной виду Надеждой.

Может быть, это и не так «плохо». В конце концов. Хотя все «плохо» и «хорошо», тоже придумали мы, это наши критерии, ко всему и глупо применять их к тому, что не наше и никогда нашим не было и не будет.

Просто… еще неизвестно чем все это наше коллективное безумие длиною в тысячелетия закончится.

Возможно ничем. Ведь это для нас бывает «ничто», а вся вселенная из него рождается и в него умирает. И находит в этом свой смысл.

Еще один виток спирали? А сколько их было? И будут ли новые? И в чем разница? Что изменится в следующий раз, когда люди или даже иная форма жизни опять подойдут к краю это или иной бездны? Ведь не останется никого кто бы помнил. Гены не понят того что важно для нас, они помнят другое. Эволюция глупа и бестолкова с точки зрения одного человека, для неё чем больше смерти тем лучше – отсеивается, меняется, это программа. Алгоритм. Он эффективен или нет – не нам решать. Но чем больше у него тактов в единицу времени тем быстрее он работает. Может быть поэтому короткая жизнь так нужна природе? Чем короче жизнь одной особи, тем быстрее будет работать вся система. Но тогда, кому она нужна эта система.

Все это мысли, простые, не научные, с которыми с пеной у рта спорили бы ученые прошлого. Но в том то и дело – они все остались в прошлом. Мир сдвинулся и пересек все этих работы одной большой жирной красной чертой. Кто его сдвинул? Мы, люди? Или то что все эти тысячелетия паразитировало в нас? Жило и развивалось. Зная, что настанет момент когда оно скажет – нет. Нам. И мы уйдем. Слишком сильно срослись. С этим. Оказались не в силах помешать. Были больны этим и не замечали. И отказаться не могли. Попытка отказаться от этого казалась ересью. Глупостью, не нужной нам. Каждому по отдельности. Зачем? Это смерть. Не надеяться не идти вперед за мечтой. Это нужно, каждому, когда-нибудь это опять убьет всех. Только нужны будут условия. Когда все опять начнут угрожать миру. Тому что по ту сторону добра и зла.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Багровая экспедиция…

Человек проталкивался сквозь суету рядов торгашей, оглашавших своими воплями стены Красносельской. Как их еще не выперли отсюда? Наверное, из всего союза станций Красной Стрелы именно эта была самой бойкой в торговом смысле. Их терпели, до поры до времени.

Операция была назначена на завтра. Но сегодня должно было быть её финальное обсуждение «в верхах».

Как он все это ненавидел. Кто бы знал. Его посылали вести пропаганду в рядах врага, но это было сродни самоубийству, он сразу это понял, как только сюда попал. Тут все фанатики. Одни помешанные – что он тут сможет сделать.

Но сделать что-то нужно было – иначе с каким видом он вернется обратно.

Черти.

А ведь там…

Тоже одни фанатики…

Добыть секретные сведения? Казалось невозможным? Тут это легче чем сказать, что-то против советской власти, тебя при этом не буравят сразу взглядом и не бегут докладывать…

Станция стукачей. Когда столько Морозовых – как можно изменить хоть чье-то мнение?

Осторожность?

Под ногами взвизгнула собака и метнулась в сторону от толпы.

-Откуда тут собаки?

-А…

Они же тут даже собачиной брезгуют…

А еще говорят, что в Ганзе люди зажрались.

 

-Наша станция, вся наша партия будет перед вами в вечном долгу! – Человек в красной пилотке забрызганной чаем наклонился вперед, словно ожидал ответного рукопожатия, но Маер хранил молчание.

В первый раз его, обычно веселого парня и душу компании можно было видеть в таком состоянии.

-Что же это получается, приказ?

-Ну почему же приказ, мы так сказать пытаемся вам дать понять, что лучше для Отечества!

-Для Красного Знамени! – Вскричал в неистовом подъеме один из присутствующих, но на него косо взглянул сам Ильин, недавно пришедший к власти на Красносельской и собиравшейся в скором времени распространить свое влияние и по другим ячейкам Красной Стрелы. И тот затих.

-Отставить пропаганду красной заразы!.. – голос был похож на длинный протяжный и при этом очень хриплый паровой гудок. Старик с галстуком чуть не подавился своим же языком, а туша это молвившая так же рассеянно рассматривала артефакты минувшей эпохи собранные тут.

-Давайте без дибилизма и тупой пропаганды, а? Мы не ваш электорат.

-Давайте не будем сориться! – Умиротворяющее развел руками старик с остроконечной бородой и нелепым красным галстукам древних пионеров, болтающимся не у дел на его высохшей туберкулезной груди.

-Вы ребята… вы хоть понимаете, что от нас просите? Или красная плесень проела ваши мозги настолько, что вы уже стали малиновыми зомби?

Послышался говор поставленных у входа караульных и в огромную палатку, скроенную из трех армейских и увешенную изнутри понатащенными из музеев с поверхности эмблемами, лозунгами на истлевшей и зачастую обгоревшей материи, старыми книгами, такими же обгоревшими и никому уже не нужными, влезла здоровенная фигура. Старик с галстуком дернулся от нее, но тут, же взял себя в руки.

-Знакомьтесь товарищи, мой напарник Дудун. Тот, кто и поведет ваш – он сделал ударение на этом слове – отряд туда, откуда ему не вернуться.

-Ну откуда в вас молодежи столько пессимизма, всего-то пройтись пару километров по поверхности. Неужели самые матерые сталкеры боятся этого.

Маер помолчал минуту, смотря на всех, потом его обычное вечно веселое настроение взяло верх, и он рассмеялся – как всегда громко и почти по-мальчишески.

-Ну, это ваши проблему – ваши же люди. – Он встал с предложенного обшитого звездами стула и, развернувшись, собрался выйти.

Ильин, все время смотревший до этого на все из-под своих огромных очков остановил Маера уже на выходе:

-Это из-за мутантов?

-Не только. Да вы все всё равно не верите нам. Какая вам разница из-за чего умрут ваши люди, главное – ведь умрут же.

-Ну почему же. Радиация и все такое, вполне возможно, вполне возможно. К тому же я спрашивал о вашем здоровье у Семеныча.

Лицо Маера внезапно на долю секунды стало злым и опять распрямилось в легкой улыбке.

Он сказал, что это и галлюцинации могут быть, тошнота там, от повышенного фона. И пыль там – он сказал, что ваши фильтры несовершенны как все земное – он любит так говорить – и что вам нужно почаще у него появляться.

-Так… слушай сюда… – прошептал сталкер, но в который раз взял себя в руки.

-Это на самом деле мелочь – верите вы нам или нет, это ваши проблемы когда-нибудь и вы сами здесь ютящиеся – он ткнул пальцем в пол – с этим встретитесь. Проблема не в нашей трусости – мы каждый день иногда там бываем и не в нежелании брать на себя ответственность за ваших людей. Если честно – без обид, ничего личного – но мне глубоко плевать, сколько ваших там подохнет, а если они начнут там дергаться, я практически уверен, что начнут, я знаю ваших бойцов, я с ними спорить не буду, с ними поспорит местная фауна.

-Но… – он остановился и посмотрел в глаза Ильину, в обычно мягких и доброжелательных глазах Сталкера было столько резкой внезапно хлынувшей злобы, что тому пришлось тоже изменить своим привычками и ответить таким, же перекошенным взглядом, чтобы продолжать смотреть в глаза, не отводить глаз, а отводить глаза он не любил, никогда не практиковал этого занятия. Ни перед кем, это был один из многочисленных пунктов его успешной карьеры партийного лидера. Тут конечно был не митинг, и спорить с человеком, стоявшим перед ним, он не собирался. Какой смысл спорить с тем, кого можно и главное – нужно – просто использовать. Лучше беречь свое сердце и тем более репутацию, чем прозябать в ненужных спорах. Вздохнув про себя, Ильин выпустил все напряжение и раздражение в костяшки пальцев, почти сломав крошащуюся спинку обгоревшего стула.

-Вы хотите чтобы мы нарушили кодекс сталкера… – Выдохнул как можно быстрее эту неприятную весть Маер и развел руками, мол, разговор закончен.

Он опять собрался уходить, когда за тонким двойным брезентом палатки опять послышались голоса, на этот раз почти испуганные.

-Кодекс… – прошептал престарелый пионер, словно вспоминая что-то давно позабытое.

Еще одна фигура, пониже Дудуна не влезла, а скорее вплыла в пространство совещающихся.

-Здравствуйте товарищ Хантер. – Прохрипел присутствующий старик, и посмотрел в сторону Ильина, мол – вот видишь, я же говорил, молодежь твердолоба, верит в несуществующие кодексы и не хочет признавать своих революционных корней.

Хантер бросил косой взгляд на Ильина, потом повернулся и, сделав знак Маеру и Коку идти за ним, так же тихо выплыл из громадной палатки, оставив после себя лишь медленно растворяющееся в воздухе напряжение.

Вместе со стариком и начальником станции теперь остался один Дудун, он смотрел по сторонам и теребил собственноручной пришитый к старой униформе цвета хаки небольшой нагрудный фонарик.

-А не выпить ли нам чаю? – Внезапно пробасил он. Ильин вздохнул. Все получалось.

 

На следующий день подготовка шла вовсю. На перроне станции строились бойцы, но официально никаких распоряжений не было. Что не удивительно – повсюду были шпионы Ганзы.

 

Сто пятьдесят бойцов Красной Армии – можно сказать лучшая часть, элита Красносельской, Комсомольской и Скольников. Ударный отряд, собранный из обитателей аж трех станций, экипированный всей веткой. Официально это были просто учения. Неофициально были планы по вторжению на Проспект Мира. Даже была перерисована заранее «Карта будущего революционного метрополитена» где этот проспект переименовали заранее в Интернациональный. И то и то были дезинформацией.

А план был таков. Для прикрытия операции у гермоворот начинаются масштабные учения всего населения станции. Под разными предлогами всех подозрительных людей хватают и бросают временно в и так переполненный по законам военного времени бывший карцер, а ныне уже можно сказать – массовый отстойник. Сталкеры выходят на поверхность первыми в полной защите, двое ждут остальных, двое идут разведывать маршрут. Большая часть экипированного лучшим снаряжением отряда малыми группами по четыре-пять человек под видом сталкеров поднимается под легкой защитой на поверхность с разницей в пятнадцать минут. Точка сбора сразу у внешних ворот станции. В результате за три часа до рассвета сто человек под опытным руководством четырех матерых сталкеров идут по поверхности, а точнее совершают настоящий марш-бросок до Подъемника Павелецкой станции. Это и есть истинная цель операции. Там разыгрывается целый спектакль с тяжело ранеными сталкерами, которых дотащил до гермодвери их соратник. Условный стук, по которому впускают внутрь известен на всех станциях – им открывают, и они создают окно в десять секунд пока основная ударная часть бежит вниз по остановившимся давным-давно ступеням. Время специально измеряли, проводили тренировки за неделю до этого и только когда план уже окончательно созрел у начальства, обратились к сталкерам. И ничего бы у них не вышло, не будь среди них Хантера. Странно, но никогда не отличавшийся особой любовью к советам, он сразу согласился помочь и уговорил остальных. Как ему это удалось, никто не расспрашивал – результат был на лицо, а больше ничего и не нужно было. К тому же у Ильина в запасе была целая агентурная сеть и четыре запасных плана на всякий пожарный – если сталкеры и выживут в результате захвата в те годы прекрасно обороняемой станции принадлежавшей Ганзе и служившей для неё ценнейшим узлом в торговле со всей радиальной линией и лежавших на ней Коломенской, Автозаводской, Каширской, а главное – это был путь к Севастопольским электростанциям. Энергия была нужна в те годы Красной Стреле не меньше чем патроны. И намного больше, чем зажиревшей капиталистической Ганзе. У которой своих электростанций было предостаточно. Уже тогда оценили тактические преимущества мощнейших фонарей и хорошего освещения. Если в первые годы подземной жизни достаточно было слабейшего света, то теперь, когда люди опять брались за оружие, когда целые станции целиком и полностью вставали под ружье – свет означал жизнь в прямом смысле этого слова.

После захвата гермодвери, после того как основные ударные силы уже будут на станции со стороны Новокузнецкой по рельсам должны были нестись две битком набитые красными, ощетинившиеся пулеметами, с приваренными тяжелыми огнеметами мотодрезины, пропущенные по особенному соглашению бандитами через Китай город и Третьяковку. Они там и стояли на перегоне, уже готовые, но Павелецкая нужна была целиком и полностью и главное – навсегда. Так, чтобы, даже собрав значительные резервы, Ганза не смогла отбить эту станцию. Вся оборонная мощь Павелецкой обратилась бы тогда против торгашей-капиталистов. Противотанковые ежи, которые помешали бы этим двум дрезинам с ходу, протаранив блокпост, влететь на территорию станции не мешали вести огонь еще на подходе. Как только ошарашенные внезапным налетом с верху, они бы развернули на сто восемьдесят тяжелые пулеметы, установленные за дзотам из мешков с песком им в спину открыли огонь с дрезин, а подъехав вплотную сожгли бы из огнеметов. План был прост и в то же время надежен – захватить подавляющими силами станцию используя внезапность и запрещенное оружие. Понести при этом минимальные потери, репрессировать, кого расстрелять, а кого подавить всеми возможными методами и средствами, в первую очередь само население станции, а точнее его агрессивную, взрослую мужскую, ненадежную в плане лояльности к Советам часть. И организовать глухую оборону, подкрепления можно подводить по поверхности – в этом и была, по мнению Ильина гениальная часть его плана – не жалея яиц своих ради партии его бойцы должны идти в легкой защите по почти безопасным (если не считать радиационного фона) территориям разрушенной столицы. Почти безопасными их в те годы считали все кроме сталкеров каждый день поднимавшихся на поверхность и видевших во что она превратилась. Внизу-то бандиты, а наверху только радиация – так считали все первые годы, потом спустя десятилетия слухи о мутантах начали просачиваться откуда-то с дальних пустеющих станций и заполнять сердца людей страхом. Ужасом перед неопределенностью настоящего, туманностью будущего, страхом перед темнотой. Но до последнего, до самого падения всех внешних станций, до этих самых дней все это взрослые, считавшие себя достаточно объективными, вменяемыми здоровыми и рациональными люди не верили в то что это что-то больше чем кошмары, тьма и раздувшиеся от радиационных вод крысы.

Собственно с этого все и началось.

Ну а дальше, считал Ильин – оборона Павелецкой будет легка, даже пусть там днюют и ночуют стрелки Ганзы на мотодрезинах. Ежи никуда не денутся, минировать противопехотными минами подходы его люди обучены, подкрепление будет всегда – стоит только уговорить сталкеров, пообещав им что угодно вплоть до мира и спокойствия – как только красная власть будет повсюду. Вот не ожидал только товарищ Ильин такого легкого согласия от Хантера. Он уже тогда знал приблизительно его биографию. Знал, как ненавидит он красных, что «коммунизм это зло» – впитано было им с молоком его американки матери, все это прекрасно было известно ему.

Он сначала насторожился, а потом, взвесив все за и против решил рискнуть и довериться. Да и что сможет сделать один человек против сотни. Если что его свяжут как котенка и, в крайнем случае неповиновения всех сталкеров, его бойцы сыграют один раз их роль. Уж четверо самых крепких из них смогут десяток секунд продержаться у гермоворот – Ильин был в этом уверен. План им был обдуман многократно. Это был смелый дерзкий и в то же время простой план. А что еще нужно от удачного плана?

А вцепиться мертвой кровавой хваткой хотя бы в одну станцию просто необходимо было, уже для поддержания морального духа бойцов. Что, мол, вот – захватили и удерживаем! А то многие за глаза от командиров не соглашались с такой политикой, роптали, понимаешь на свое начальство. А что дальше? А дальше бунт и потеря влияния. Не бывать этому. Он не допустит. Никогда!

Все предыдущие захваченные станции через время обратно переходили к врагу, но в этот раз ошибок быть не должно – сдвоенная Павелецкая самая нужная и самая удобная для обороны. Она должна стать красной, просто обязана. И если он сможет нанести такой удар по врагу. Такой молодой, но уже семь лет продвигающий идеалы, заветы, которые похоронили в конце двадцатого, начале двадцать первого века. Кто знал, что все так удачно сложиться. Еще можно возродить Отечество таким, каким оно и должно было быть, былое вернуть…

 

Две фигуры, прижавшись привычно спинами к стене покосившегося слегка, но все еще почти целого здания наблюдали за выходом из метро на поверхность.

Один – здоровенный громила в тяжелом бронежилете поверх защитного костюма явно не фабричного, а скроенного местными умельцами. Второй пониже ростом, худой с острыми чертами явно не русского лица. В нем смешалось много кровей, и арабская там была точно. Никто не знал, почему его звали Маером, а кто знал – ничего не говорил по этому поводу.

-Проведем их быстро. Получится. Дудун ты главное своих с дуру не заведи к себе в разрушенный цирк ладно, не нужно им экскурсий тут. Помню как ты нас водил с Хантером, и все радовался как дитя, говорил – всегда мечтал водить американцев по городу и все им показывать и обо всем рассказывать. Я все помню, думал, забыл?

Здоровяк покачал головой. Он не был качком, в привычном смысле этого слова. Что-то медвежье чуялось в нем. Звали его тоже так неспроста.

Еще одна группа вышла под свет луны и, попятившись почти в испуге начала озираться по сторонам. От основного отряда к ним уже перебежками приближался человек. Он сделал знак, и они так же низко пригнувшись под тяжестью амуниции, побежали следом.

-Что-то они их нагрузили.

-Идиоты…

-Давит.

-Что?

-Атмосфера. Ночь. Луна. Воздух. Небо, наконец. Эти красные крысы оттуда. – Он указал себе по ноги.

-На них даже крыши домов в их воображении вот-вот свалятся. Ниче. Успеем.

-Уверен?

-А то как.

-Это авантюра. Они не знают. Что тут завелось, пока они там воевали под землей.

Затрещала рация.

-Всем отбой. Третья группа с нами. Ждем шестнадцатую. Веселая прогулка по достопримечательностям начинается через пятнадцать. Отбой.

-Они сами не понимают, как были правы, обозвав так это.

Он выругался и улыбался, жуя мундштук.

Докурив, опять натянул маску противогаза. Да. Он делал глупость, но он уже привык.

 

 

-Черт ты это видел? Ты виде-ел это?

-Что?

Так стой, смотри на меня считай пальцы

Засунь их… – он осекся. Товарищ сержант разрешите доложить.

-Ну, так докладывайте.

-Там. – Паренек махнул в сторону дома.

-Что там?

Голос сержанта Карпова был невозмутим.

-Там что-то промелькнуло. За стеклами. Как лицо.

-Чье лицо. – Все так же ровным голосом спрашивал он.

-Я не разглядел товарищ сержант.

-Так вот. В следующий раз сначала «разгляди», а потом докладывай.

-Так оно…

-Что оно?

-Не человеческое было.

-Понимаю. В детстве переиграл.

-Я…

-Советская власть не одобряла и не одобряет компьютерные игры. Это единственный плюс прошедшей войны – тот факт, что они ушли в небытие.

-Не в этом дело. Оно там. Все еще там, только спряталось. Может, проверим?

-У нас другой приказ, или ты забыл? У нас нет времени на проверку всех окрестных зданий.

-Так не всех, то одно – Он махнул рукой в сторону бульвара.

-Там все еще оно, я чую что там. Оно просто спряталось.

-И даже если так.

К сержанту подскочил его помощник, и загундел из-под противогаза, докладывая о предпоследнем отряде.

-Так ребята, сворачивай лагерь!

Они успели разбить две палатки, пока ждали, эти палатки оставят здесь, в кузове сгоревшего автомобиля. Сталкеры заберут их потом. Просто начинал моросить дождь и, вспомнив о легкой защите и опасности такой падающей с неба воды, послали за ними.

-Еще раз проверяем амуницию, ремни, проверяйте что целы, что ничего не забыли. Как только начнем двигаться – времени на возвращение не будет.

Все они на поверхности были впервые. Мало того, помимо опытных бойцов шел, и молодняк который разве что стрелять научили.

Зато вместо ста шли двести одиннадцать человек. Тремя группами. По трем различным путям они должны были пройти к спуску на Павелецкую и дальше оборонять её, захватив разумеется, в том что они возьмут её без особого труда уже никто не сомневался, оборонять до конца! Во имя окончательной победы коммунизма во всем метро, они должны были сделать её своим новым – вторым домом.

К ним молча и уверенно, шли их проводники.

Сталкеры братства.

 

-Так слушайте сюда. Идем быстро, кто отстанет – подгонять не буду. И еще, пока не забыл…

Он помолчал минуту и тише добавил:

-Если кто увидит, какое движение в окнах, сразу докладывайте мне. Не открывать огонь без моего разрешения. – Сказал и подумал – «Ну вот, как гора с плеч» – и тут же другая мысль – «А как самому-то в первый раз было? Правда, тогда еще столько живности тут не было, тем более увидав шуганулся»

-Подожди постой, ты, что хочешь сказать – тут до сих пор живут люди? И мы об этом ничего не знаем? – У Сергея Аршинова, самого двенадцать лет назад жившего неподалеку сразу защемило сердце. Кто знает – он отказывался об этом даже думать, но мыслям ход не остановишь по желанию – может до сих пор кто из его друзей обожженный, изувеченный радиацией и лишениями бродил по этим местам…

-Это невозможно, нет, этого просто не может быть…

-Почему внизу не знают, почему не пустим, не поможем!?

Маер посмотрел на него своим странным напряженным и одновременно ни к чему не обязывающим взглядом. Потом сказал:

-Это не люди. Теперь уже. Возможно, когда-то это было что-то напоминающее человека. Я не знаю, откуда это появилось и почему именно здесь развелось. Если хотите выяснить – поговорите с «этим». Я не возражаю. Но в следующий раз, когда не я за вас отвечать буду.

Через десять минут поднялась последняя группа. Транспорта у них не было, они должны были на своих двоих преодолеть за четыре часа весь путь до Павелецкой. В общем, это было вполне реально сделать, даже идя быстрым шагом. Все это знали и были спокойны и уверенны. Сталкеры это тоже знали, но что-то нехорошее читалось в их лицах.

Дудун вел группу в двадцать человек, еще столько же шло сразу же за ним с Маером. Это были самые опытные люди, к тому же с минимальной нагрузкой – только боеприпасы, минимум всего остального. Они должны были прибыть на место первыми. И зачистить в случае чего плацдарм. В окрестностях вполне могли бродить не входящие в братство сталкеры с Павелецкой и соседних станций. У Маера опять прострелила мысль – он ввязался во что-то очень нехорошее, с какой стороны не гляди, они нарушили несколько негласных сталкеровских табу, к тому же вели большую группу неподготовленного к поверхности люда. И все, потому что Хантер так решил. Его голос тут оказался последним и решающим. Маер знал его давно, но до сих пор иногда гадал о его мыслях – что у бритого на уме не знал даже он.

Они сразу сорвались с места и, держась поближе к еще целым строениям, двинулись вдоль Краснопрудной  в юго-западном направлении.

Основные же силы вели Хантер и Кок, многим из бойцов не было и двадцати – после последних поражений и вынужденных отступлений с уже занятых станций в Красную Армию брали почти с пеленок.

Они как все герои шли в обход. И шли надо сказать чертовски медленно. Но Хантер и не думал никого подгонять. Словно так и было запланировано.

Им самим.

Окрестности были пусты, все шло хорошо.

 

Кок пошутил, что их отбирали как племенных жеребцов с дальнесрочными перспективами, мол – после захвата станции они там должны укоренится, обзавестись семьей и быть лучшей формой пропаганды красного режима.

Хантер не обратил никакого внимания на его слова. Так же он остался и глух к предостережениям Маера о сложности выбранного им маршрута.

Кок покачал головой. Не нравилось ему напряженное лицо старого друга, ох не нравилось.

 

Небо было чистое, ни облачка, почти черное в зените и сероватое к горизонту, словно там далеко, у самой кромки поднималась в воздух пыль.

-Хоть не промокнем.

-Кто знает, промокнуть тут всегда можно, даже когда небо чистое.

-Ну, хоть они – он бросил взгляд на удивленно вертевших головами бойцов Красной Армии – не схватят тут фатальной дозы.

-Ты посмотри, как их одели.

-За полдня не схватят.

-Все бывает, впервые такую толпу баранов ведем. Я же не пастух в конце концов.

-Да я тоже не ковбой, а что делать – «Партия приказала» – передразнил он Ильина ловя при этом косые взгляды лейтенантов. У него сложилось впечатление, что рядовым бойцам Красной Дружины или как там теперь её называли, да все одно все едино, так вот – им эта самая партия по барабану, а вот харчи и сало они любят, это да. Этими мыслями он и поделился с Дудуном. Вслух. И лейтенанты начали за спиной совещаться.

-Ты посмотри на них.

Их отряд продолжал себя везти как группа туристов в сопровождении проводников, не смотря на то, что была команда идти след в след не отставать и не вертеть головой они старательно по пунктам все эти правила нарушали. Некоторые даже останавливались на минуту чтобы схватить что-то с земли, один, под неодобрительным взглядом Маера рванул к не до конца сгоревшему авто и начал там копаться.

-Это что?

-Распиздяйство, а ты как думал?

-Пока не жпических, ладно как-нибудь доведем. Ты же сам учил кого-то действовать по обстоятельствам и заранее написать завещание.

-Не тебя.

-А ты всех разному учишь?

-Ты на них посмотри.

-Они словно дети в сувенирной лавке.

Маер перевел взгляд на лейтенанта, тот шел, так же вертя головой во все стороны, даже под маской противогаза было заметно выражение его лица. Видимо поведение его подчиненных его не волновало.

Его проблемы.

Ну, хоть не убежал мародерствовать в домах и то хорошо – подумал сталкер и пожалел что курить у них было негласное правило не чаще раза в четыре часа на поверхности. Ему почему-то очень хотелось затянуться именно сейчас. И он решил, в первый раз решил что больше никого никуда не будет водить на экскурсии.

-Хотя дома то уже давно ничейные. А ведь в этих высотках жили люди, мечтали трудились копили на что-то хотели свалить отсюда одни, жаждали вырастить детей хороших другие. И все – коту под хвост.

-Крысам все под хвост, ты кота, когда в последний раз видел?

-А я вот видал, у нас на Улице 05 года был один такой. Рыжик, словно весь в ржавчине извалялся. Усатый и наглый, коты они исчезли наверняка по причине своей наглости и гордости.

-Ага, не говори

-Это ведь не люди, им не нужно переступать через себя приспосабливаться к меняющимся условиям. Они не захотели и баста.

-Он пытался охотиться на крыс.

-И как успешно?

-Поначалу да…

-И что?

-Съели…

-Крысы?

-Нет, люди.

Они двигались быстрым шагом, Маер начал было проводить инструктаж, но лейтенант его прервал, сказав, что все уже им объяснили и от него – сталкера – требуется только указать им дорогу. Маер плюнул, и, развернувшись, пошел не спеша вдоль выщербленных зданий по улице разрушенной столицы, поглядывая на мертвые окна. Тварей крылатых тогда над Москвой еще не было, это был один плюс к вероятности успеха. Жалкий такой плюсик.

Но партия ведь приказала?

А в это время внизу, на глубине двадцати пяти метров под ними Ильин подозвал своего зама и приготовил настоящую депешу в штабы других станций Красной Линии. Нет, не о том, что он выгнал две сотни без защиты на поверхность и теперь доволен, он все мог изложить в самом благоприятном свете. Пока еще операция не началась, они должны были быть в курсе. Все что он затеял – делалось на его страх и риск, но общая секретность соблюдалась по другим причинам. Шпионы Ганзы были повсюду. Их искали днем и ночью, зачастую хватая просто случайных, но подозрительных людей и кидая во временный отстойник, пока проверялись их связи. Постепенно уже в эти годы именно на станциях, окрашенных в революционные цвета, быстро формировалась структура, которой в последующие годы было суждено сыграть немаловажную роль.

Странный и опасный уют обещали родные своду станции. Вообще метро словно говорило людям – тут темно опасно, но уют вам тут обеспечен. Это было странное чувство, обманчивое с которым он боролся в себе все время – желание бросить все и просто жить тут. Здесь и сейчас – так просто, перестать барахтаться и строить планы один глупее и безнадежнее другого.

-Не так уж они и безнадежны, – устало прошептал он, чувствуя себя разбитым стариком. Так было всегда, каждый раз как что-то затевалось энергия била ключом. Но в те моменты, когда все – продумано, намечено, все резервы и главное люди собраны и остается только ждать. Доносов, новой информации, чтобы в случае чего отдать новый или подкорректировать согласно меняющейся обстановке старый приказ. И в эти мгновения затишья, как правило, грозящие обернуться бурей, именно в эти такие медленные часы его одолевала просто нечеловеческая усталость. По своей натуре он ненавидел ждать, терять время.

Вскочив, Ильин схватил потрепанный, найденный на поверхности в одном из полуразрушенных  музеев дипломат, которым судя музейной легенде, владел в мирные годы адмирал Басистый и вышел из душившей его палатки.

Нужно подготовиться. Павелецкая прекрасно впишется в их союз, одно только панно там чего стоит – рабочие и крестьяне, единство и взгляд в светлое будущее. Он помнил, как оно выглядело двенадцать лет назад. Сейчас там конечно конкретно засрали, капиталисты, но ведь не все же, можно привести станцию в порядок. Только сначала нужно отбить, потом удержать, а потом уже возрождать в умах и сердцах настрой революционный. Должно, должно загореться этим единым порывом все метро. Как же еще им возродиться, ведь все началось давно – когда еще пал Советский Союз. Не пади он тогда – может, и не было бы войны. А сколько людей погибло. Это все они – демократы виноваты. И никто иной. К чему они привели? Ублюдочная политика капиталистических зажравшихся верхов привела страну к хаосу, а война лишь подтвердила несбыточность надежд. Но все можно возродить. Нужно запалить метро, вдохнуть идею, возродить Красное Знамя крови трудовой, и не такое совершали в Великую Отечественную. Все можно – и горы свернуть – если отставить, куда подальше свои мелочные интересы. А не хотят!

-Ублюдки. Они страну разорили, они народ убили! – Ильин не находил себе места, он метался по станции.

Где доклад? Когда его ждать…

Ждать ждать – сколько можно ждать? Пора брать все в свои руки. Никто не исправит Родину, пока ты не возьмешься. Идеи. Это просто идеи. Но как они нужны, нужно работать!

Он выскочил на рельсы, ему отдали честь, ребята, такие молодые, но как на подбор – все с горящими глазами, все готовы жизни отдать. Нужно больше, всех, все метро. Вот в этот кулак. Чтобы вылезти отсюда и возрождать страну.

Нужны идеи…

Нет, нужна Идея! Идея из прошлого. Та, что спасла страну. Спасет опять. Спасла ведь?! В войну. Что сделали – верили!

Идея – прошлое, взгляд – будущее!

Свет. Из будущего – нет прошлому.

Он вскочил на мешки с песком и вскинул руку вперед. Вторая держала красную папку. На него смотрели несколько пар горящих глаз, но он видел народ, в них народ был. Его народ. Нужный ему. Который может что-то кроме суетных желаний, что-то великое может захотеть, и сделать. Нужно направить. Русло.

Ильин смотрел во тьму туннеля и перед ним поля колосились озимой пшеницы.

Туда! Наверх. Только собрать. Все метро. Зажечь революцию. Страна. Потом – мир.

 

Дудун бросил Маеру, что, мол, нужно остановиться, как только они выйдут с улицы обставленной памятниками прошлой жизненной суете – полуразрушенными светло-голубыми тогда, а теперь грязно серыми высотками, похожими на коробки для хранения обычных людей.

-Кремль. Прямо курсу нашего движения.

-Что мы тогда-то не подумали.

-Думаешь, в такой толпе потянет?

-Я не знаю, какая сила притяжения у «этого» но пятерых тянуло одновременно и опытных, а эти…

-К тому же красные – добавил он.

-Как катализатор будут. Даже с твоим имуном ничего не поможет. Тебя тоже утянут, и ты никого не спасешь.

-Это мы лоханулись. Ну, пока дома целые идем.

-Лучше бы уже сейчас притормозить, может все же в обход?

-Обход не известен, этот маршрут я проверил, пробежался вчера с Коком, если идти по прямой и свернуть на кольцо и дальше по нему, то дойдем без проблем. Там ничего не растет, все чисто.

Он замолчал, потом завертел головой – нет кого поблизости. Вокруг были только пустые останки прежней Москвы. Пустые и пустеющие и это хорошо.

-О господи и на что мне все это. – Дудун сел и уставился в небо, там над оскалами беззубых разрушенных домов плыла луна.

-Вот ходили сами и все нормально как брали, кого так трупы и зарекался ведь. Так хорошо когда идешь себе и ни о ком не беспокоишься. Даже уютно тут. Сам по себе сам за себя. А тут на тебе – свалили на нас Красную Армию. И что мне делать, если они все с ума по звездам своим посходят?

-Они же сильнее становятся, с каждым кто туда уходит. Эти уйдут так они нас из-под земли выдергивать начнут. Как суслики будем. Выглянул и побежал. Навстречу красненькому.

Он вскочил и, отряхнувшись от пеплообразной пыли, позвал стоявших в стороне и смотревших на него лейтенантов.

-Так ребятки, меняем курс нашего плавания. Сейчас мы пройдемся вперед, а вы стойте тут и никуда не отходите, если увидите что – не стреляйте, если что-то на вас кинется … ну что поделаешь – стреляйте. Вы это, главное не перепутайте.

Лейтенант зло на него посмотрел и, отвернувшись, пошел к своим людям.

 

-Они горят. Шагают!

-Отпустите меня!

-Успокойся кто, что случилось.

-Стой Паша, держи его!

-Не дай ему

-Окно, закрой окно.

-Черт, его связать?!

-Отпу-стите!

-Я должен. Нельзя тут быть, нельзя оставаться.

-Черт, второй. Да что с вами ребята.

Он нанес удар справа, несильный, но даже это не помогло. Тело будто не слушалось своего хозяина.

Прям как зомби из старого ужастика – подумал Гена.

У меня в группе теперь одни зомби.

Горят!

Черт.

Витек, помогай, ты что стоишь.

А Витек смотрел в окно, а там они текли во мгле утра. Горящие, подобные сердцам и пламени огня.

Что-то подобное пронеслось в голове у Геннадия Осколова, двадцати восьми лет отроду, который приехал в столицу за четыре месяца до нового года. На день. На один жалкий день. И остался. На двенадцать лет.

-Не подходить к окнам! – Кричал он из последних сил, на него давила она, красная, как расплавленная металла пленка. Он словно понял, что нельзя. Чтобы ни случилось – нельзя подходить к окнам. Они уже двое суток бродили по мертвой Москве. Мертвой, думали они, сидя внизу, двенадцать лет они считали мир над ними сожженным дотла. И считали, что Москва мертва, что нет там жизни, что стоит выйти и лишь счетчик Гейгера будет как дождь по стеклу и ветер будет как вой бездомной собаки. А оказалась – она жива. Она живет жизнью, которой лучше было не знать. Мир пал, они потерялись, теперь же они нашли другой. И этот было кошмаром.

-Словно другая планета.

-Так сильно изменился мир. Как и предполагал, я ведь так и думал.

Мазетоф рылся в шкафу в поисках медикаментов, которые остались на улице у мертвого Штифа. Тот был врачом, хорошим причем, хоть и плохим как человек, это правда не мешало ему уверенно штопать раны старыми нитками. А новых у него никогда и не было. Теперь его грызла эта тварь. Он был из Китай-города, веселый и никогда не брившей своей бороды. Любил ножи. А теперь его жрала эта тварь.

Человека любят за пользу, которую он приносит. А его характер, личность побоку. Или наоборот. Идиотизм.

-Мы вновь исследователи…

 

-Они шагают! Я не могу, шагают ведь! – Он все еще кричал, а двое оставшихся вменяемыми из его отряда в двадцать человек, из которых вообще-то в живых осталось половина, а вменяемых всего два. И как ему теперь идти назад. И зачем вперед. Куда ему? Кого вести? Этих психов. Черт. Всего неполные тридцать. Гребаная ответственность. Хочется сдохнуть. Но не так же глупо как те что остались разбросанные по соседним улицам, сломанные, порванные их тела небось уже и съели.

-Горят и шагаю, горят… и шагают…

Это все генетическая память. – Вдруг пробормотал Мазетоф.

-Память? Что ты мелишь.

Он стоял с книгой.

Брось! Ты что сдурел!

-Яркая.

-Что? – почти прокричал совсем растерявшийся гена, на мгновение у него мелькнула мысль что и этот уверенный, такой спокойный, хоть и слегка странный человек сошел с ума. Когда он успел глянуть в это гребаное окно? Гене самому вдруг неимоверно сильно захотелось туда посмотреть. Чтобы узнать. Его же парни. Он с ними, не со всеми, но со многими до этого был знаком. Теперь их ему доверили. И он так облажался. Нет облажались эти сталкеры. Почему они не рассказали сразу что тут творится?

Почему нельзя сразу было прорываться с боем? Кто приказал не стрелять по окнам, даже если что и увидишь?

Все они. И начальство. Коммунисты. На самом деле Геннадий ровно относился к ним ко всем – от фашистов до сатанистов, он считал – психов и маньяков между ними всеми приблизительно поровну. Но есть и вменяемые. Ведь это только мнения, ну вероисповедания, убеждения, короче – разные у людей мнения, вот они и грызутся. Ему-то какое дело. Он тихо живет и все. Если к власти пришли коммунисты – это не значит что рухнул мир. Он и так уже валяется как слабак под ударом тяжеловеса на ринге. Кто его туда выпускал то? Нахрена все это, жили бы как он все, каждый сам по себе и все вместе. И мир, мир и покой был бы на всей земле. Если каждый сам о себе подумает – считал гена – о своей семье, о близких, он не пойдет воевать. Все будет

-Идея из прошлого пробудила её. Я говорил но никто не слушал. Слишком мало людей. – После целой минуты зловещей тишины, от которой стало совсем плохо Мазетоф наконец ответил на заданный вопрос, но ответ его еще больше убедил Гену в том что тот не в себе. Как и все. Они все тут.

-Да придурок, ты вообще кто такой? Зачем тебя с нами, а? Откуда вас таких… Да, и еще раз да, у нас мало людей, будь ты там в прошлом профессором, мне плевать, стой у двери. Спиной к окну. Чтобы никто не смотрел в эти окна.

-Может их забить?

Черт.

-Я вообще про людей. Их слишком мало. И теперь будет и не такое.

Вид из окна открывался шикарный. Сотни кварталов лежали словно карточные домики сметенные ветром. И за ними… из тумана… утренней мглы выступали далекие, такие знакомые контуры.

-Не смотреть!

Он опять надел маску противогаза. Которую снимал пока шла истерика у его бойцов. Голос, ему нужен громкий и уверенный голос. Какой в этой маске вообще прок? Они же в просто в плащах из прорезиненной ткани вышли, какой ублюдок все это затеял, кто в ответе. Им нужно прорываться вперед. Там враг, наверху нечисть а внизу их тоже никто не ждет. И назад нельзя – отдадут под трибунал.

-Всех убью, ублюдки!

Что там хоть видел?

Говори! Ты помнишь хоть кто я? Отвечай!  – Он тряс его, закрывая спиной от него провалы окон.

Голос был приглушен и напоминал гундение а не крик.

Звезды… Шагают…

-Звезды шагают?

-Нет – он потихоньку приходил в себя, это успокоило Геннадия. Три бойца. Вменяемые. Шесть связанные ремнями, найденной тут парашютной стропой. Откуда в квартире мотки с парашютной стропой?

-Нет. Звезды горят, а люди… шагают…

-Вот нихрена себе. Два бойца.

Удар сотряс комнату, словно этажом выше на пол упало что-то весом минимум в пару центнеров. Сошедший с ума перестал бормотать и выпучив глаза уставился в побелку потолка. По неё извиваясь росли крохотные трещинки.

-Приехали.

-Аааа! Война! Бомбят! Все наружу, уходите, бомба , это бомба, она рванет сейчас… – Гена заломил ему руку и спешно начал как и остальным затыкать рот кляпом из кусков скатерти с обеденного стола, которую методично и размеренно, словно ничего особенно ненормального и не произошло резал на ленты ножом Мазетоф.

Потом он натянул сверху маску противогаза, которую тот содрал еще у открытого окна и дотащив до стола напрягая изо всех сил руки буквально швырнул по стол.

Он так и остался там лежать. Потом вдруг резко выгнулся и сквозь кляп начал что-то мычать.

-Он задохнется.

Геннадий опять выругался.

-Там наверху тварь. Я уверен в этом – он почти прокричал середину слова уверен.

-Она нас услышит.

-Ты сам только что кричал. И они кричали. Она нас давно услышала. Она там тихо мирно спала а мы сюда забежали даже не поздоровавшись. Это её дом, а мы её будим тут своими идиотскими криками.

Знаешь, если сейчас она проломит потолок и захочет посмотреть – что тут за наглецы, я думаю она будет в этом права. Это не наш дом, уже не наш.

-Тогда поднимайся и покорми её.

-Знаешь, я могу понять и тебя и этих парней и эту тварь и кого угодно. Но это не значит – заметь – что я хочу расставаться с жизнью.

-Знаешь!.. Геннадий остановился, так как тело под столом опять замычало.

-Вытащи кляп не будь идиотом.

Мазетоф нагнулся и сам вытащив из-под стола

 

 

 

-Тут раньше банк был.

-К черту его. Ненавижу деньги. То ли патроны! Вот это вещь!

-Если не получится – он запнулся.

-План.

-Слушаю.

-Ребята что бродили поблизости от Павелецкой сообщили – там единственное целое здание – большое такое, вроде – они не уверены точно – там бизнес-центр был недавно построенный. Капитально причем строили. Рядом карьер – он нагнулся и снизив до шепота, жутковатого у такого огромного человека пробормотал – не надо этим показывать что там в карьере завелось.

-А то они это… демобилизованы будут.

-И далеко от станции до карьера?

-Метров сто…

-Ну им не до него будет. В крайнем случае скажем чтобы не подходили, меня другое волнует – ты заметил, ни одной твари нет, но чувствуется что следят.

-Не наши это, незнакомые нам пришли сюда издалека, и много, очень много их и что самое плохое – это ночные.

-Типун тебе на язык Дудун, не бывать этому – у Кока сразу упало настроение – может лучше повернуть, а? Мы-то пройдем, но с такой толпой.

-Тихо.

 

 

 

 

-Огонь. – Просто и даже довольно тихо скомандовал Хантер. И пошел дальше даже не смотря на то что от чего они не могли оторвать все глаз.

Эту команду они знали.

Туша твари вздрогнула под свинцовым ливнем и начала заваливаться на бок.

Только вот…

-Зря мы так, ребята. – Витька оглядывался по сторонам а из всех окон на него смотрели разнокалиберные морды, эти глаза словно буравили его, куда не посмотришь – только они в полутьме.

-Черти, сколько тут их, мы всех всполошили своей пальбой, нам же говорили другие сталкеры не открывать огонь ни в коем, а этот… – Он запнулся посмотрев на уверенную фигуру Хантера. Тот даже не повернулся посмотреть на эту, мертвую уже но все еще пугающую громадину.

А потом воздух разорвало от недавно еще сдерживаемого визга.

Слева от Вити парень лет восемнадцати, самый молодой в его отряде схватился руками за виски и свалился почти пластом на землю.

-Не отходить!

 

 

Дружный залп из всех стволов снес часть туловища и размазал его внутренности по обгоревшему асфальту

-Пошла война…

-Вот… – Но договорить ему не дали.

 

 

-Да будьте вы все прокляты ублюдки.

-Вот черт.

-Что там у тебя.

Он на секунду подумал что тварь какая пролезла сквозь наваленные шкафы.

Паренек стоял с дозиметром. Даже под маской противогаза были видны его испуганные ошарашенные глаза.

-Мы…

-Не самое лучшее место выбрали, товарищ капитан.

-Тут фонит как у тех мутантов в заднице.

-Это здание – он огляделся, словно ища ответ в нем – оно самое капитальное из всех, самое прочное и почти не разрушенное.

-Наверное, тут слишком много металла. Все стены из бетона, но в них металлические конструкции. И они фонят. Нам нужно убираться.

Капитан схватил его и подтащил к окну. Темнело, по улице носились, оглашая окрестности скрипучим визгом эти мохнатые твари.

-Ты это видишь? Я понимаю, тебе детишек хочется, но ты их видал? Объясни им, что нам нужно перебраться в соседнее и там заночевать под их концерт и я с удовольствием.

 

 

 

-Вот тебе и Ганза. Называется выбрались на родную поверхность. Погреться на солнышке. Тут тебе не Ганза, тут вообще пиздец!

-Кто тут этот ад устроил?

-Скоты ублюдки сволчи, нехристи!

-Ты верующий разве?

-Не знал сам, ой не знал

-Ганза! Как я хочу только добраться до этих мудаков.

-Я тоже, хоть куда-нибудь, до кого-нибудь добраться до рассвета следующего.

Через минуту он завалился на бок и его вырвало кровью.

-Что? Блять! И этот дом не такой. Вот зачем мы сюда вообще вышли?

-У нас… – он сплюнул кровь и что-то мутное – просто защита слабовата оказалось сынок. Но ниче. Нам бы только добраться. До людей вообще. А там нас с тобой подлатают. Ты верь…

-У нас еще будут дети бегать. И называть нас отцами и внуками даже…

Он опять сплюнул так, словно в горле что-то мешало.

-Ты это, вставай, что разлегся, не пугай меня так.

-Они будут хорошими… коммунистами…

-Петр?

-Тут хоть небо…

-Потолок…

-Сталкеры суки бросили нас тут…

-Я не Петр, я Сашка, с Сокольников я.

-Значит другой Сашка…

-Чего? Да что с тобой? Вставай! Ты…

 

-Тяжело внизу – легко на поверхности

-Не плюй в Москву реку, все равно кашу маслом не испортишь

-Чем ближе к Кремлю, тем жирнее сталкеры

-Сколько сталкера не дезинфицируй, он все равно на гермоворота смотрит

-Стой смирно, не дергайся ты так

 

-Лечиться лечиться и еще раз лечиться пока вся дурь не выйдет вместе с радиацией как завещал нам великий Ленин!

 

 

Я понял!

Что ты понял?

Большие группы людей их приманивают.

Это и так ясно.

Нет, все дело не в запахе, а в чем-то еще.

Блин…

Мог раньше сказать?

-В рассыпную!

Они не поняли. Да. Их привычки, их тренированные умы не могли переварить такую глупую и самоубийственную в подобном бою команду.

Нужно же смыкать строй. Они же твари какие мутанты. Не люди и не вооружены автоматическим оружием. Почему в рассыпную. Никто не знал ответа, команда выполнялась но чертовски вяло.

Это был почти что смертный приговор.

Крик слева, тяжелей гул справа и грохот пулемета.

 

Ты же сам говорил – никогда, ни при каких условиях нам не соваться на садовое кольцо!

-Теперь не тот случай.

-А ну раз так, то конечно. Я не знал что там еще и «случай» был в условиях.

-Теперь можно не бояться… промокнуть…

-Чего? – У Маера челюсть отвисла от такого признания.

 

 

Мазетоф шел первым, за ним не успевая своими короткими ногами, семенил Федор.

 

В старый армейский бинокль без капли электроники Дудун уже двадцать минут рассматривал здания вдалеке.

Лейтенанта напрягала эта задержка, но он ничего не мог поделать. Вели то их они с Маером.

-Может, поохотимся с ними на летунов – Маер махнул на солдат.

-Нужно менять маршрут. Все это теперь уже серьезно, если они нас заметят, это же хищники, может и отобьемся, но отряд заметно потреплет, мы так их можем и не довести.

Лейтенант с удивлением смотрел на сталкеров, их словно подменили.

И ему не понравилась перемена курса, его и так злила задержка, призрак разъяренного Ильина маячил впереди.

О трупах как всегда он не думал.

 

Мы кто? – Спросил лейтенанта Дудун

Бойцы красной армии!

Нет, мы герои. А все герои идут в обход.

 

Поднимают пыль, ломая здания.

-Может у них плановые сносы?

-Ну, там, для гнездовья?

-Ты еще спроси, не сезонные ли у них брачные игры.

-Они же не нападают.

-Это все неправда Маер, они уже напали. Жаль таких никогда не видел, был бы готов, нужно было сразу прорываться. А теперь только оборону придется держать.

Он вертел головой судорожно искал и не находил, потом наконец поднеся бинокль к глазам радостно вскрикнул.

 

Ну, с богом, вперед бегом не останавливаясь, если увидите поблизости мутанта огонь из всех стволов на поражение. Но ради бога не останавливайтесь.

 

Одна из кружившихся вокруг них тварей резко встала на дыбы и метнулась прямо к ним. Её встретил шквальный огонь, все сработали слаженно залп был такой словно долбанула бортовая артиллерия линейного корабля восемнадцатого века – резко сразу и в унисон.

Со вспоротым брюхом сухопутная белуга упала на и без того искореженный автобус сминая его своей массой, потом тяжело перевернувшись попыталась подняться.

Они  продолжали стрелять.

Пока они расправлялись с ней одной пыль накрыла все окрестные улицы, дошла аж до верхних этажей не видно было ни зги даже в приборах ночного зрения.

 

Кричал тот самый лейтенант

Я понял… они хотят нас отрезать друг от друга!

 

Бетонная крошка и пыль забивали фильтры противогаза, но снимать их тоже было без толку.

 

Нет, Маер тут все хуже, они действуя в коллективе нас попросту загоняют. Через минуту мы ничего видеть не будем, это тактика такая когда врагов много – ослепить и жрать. Вот нас и будут жрать пока мы как щенки слепые в этом облаке бродить будем. Теперь уже прорываться без толку, затопчут.

 

Что же все так не вовремя и те прилетели и эти вылезли для охоты. И впрямь маним их толпой. По двое было легче. Теперь без боя никуды.

А у этих одни пукалки мелкокалиберные.

 

Дроп шуганул его первый. И вот спрашивается – нахуя? Какая муха его укусила проверить на нем свою меткость. С колена открыл огонь, но тварюга даже башкой не повела.

Скотч присвистнул.

Ребята мы вляпались. Вот не берет его калаш наш.

В рассыпную!

Второй раз они прореагировали лучше. Все еще продолжая пальбу кинулись кто в лево кто в право, постепенно окружая тварь.

Дудун стрелял прицельными двойками целя в закрытые пластинами глаза. И видимо зацепил зараза. Зверь заревел так что у всех заложило уши и ринулся вперед поднимая радиоактивную в воздух пыль и раскидывая автомобили так будто они были игрушечные.

Дудун вскочил с земли и кинулся к зданию.

Маер понял то что он задумал, и хоть ему это как всегда не понравилось приказал отходить. Все подняв головы смотрели вверх. И только сейчас и он это заметил. Там наверху между Этажей разрушенного здания росло еще одно такое же «дерево».

Дудун с ноги выбив ветхую дверь влетел на первый этаж. А зверь просто снес косяк и проделав округлую дыру застрял, потом вдруг уперся всеми четырьмя лапами в стену и с невероятным для такой махины проворством мотнул головой. Глаза на длинных стеблях были вжаты в треугольную голову. Он отскочил и разбежавшись кинулся на стену опять

Он не обращал никакого внимание на удары их пуль и продолжал таранить железобетонную стену.

Он что больной?

Это вы больные, отходим!

Но почти никто его не слушал, все продолжали стрелять, пули 5.45 застревали в прочной шкуре не нанося ему особого вреда.

Маер понял что согнать их отсюда не получится и еще раз – в последний на этот раз – проклял ту минуту когда поддался на уговоры Хантера и согласился во всем этом участвовать.

Ну как хотите. Уроды. Гранаты, кидайте гранаты!

Десяток гранат полетели под ноги зверю, они взорвались почти одновременно выгнув его дугой и разнеся прочные панцирные пластины на задних конечностях. Рев был такой что уцелей еще у здание стекла они бы точно вылетели. Встав на дыбы этот динозавр насекомоподобных постьядерных московских дней рванул вперед с утроенной энергией и снес таки первую капитальную стену здания.

Дудун, бежал по этажам к выходу на с противоположной стороны здания. Проблема была в том что именно в этом здании он никогда не бывал. И в результате еда не упал когда на полной скорости вылетев в коридор забалансировал на самом краю – этажа под ним не было.

-Черти полосатые, что же я такой неуклюжий. Разъелся. Давно без тренировок, цирк, старый добрый цирк, только все экспромтом. Подвел бы группу, подвел! Ну ниче…

Он отпрыгнул назад и схватившись руками за перила одной силой мышц на руках толкнул свое тело вперед. И долетев схватился за затрещавший сразу карниз балкона.

-Вот эквилибрист что надо. Все же не подвел.

А через секунду треугольная богомолоподобная голова показалась с той стороны где он только что стоял.

Он просто носился за ним по третьему этажу – и как он попал туда, ну не по лестнице же, она бы его не выдержала. Или выдержала? Он наступал на свои треугольные расплющенные лапы и неизвестно какое давление производил на поверхность. Может он как танк блин с гусеницами.

Может он вообще по воде ходить может.

Бойцы его отряда, если после всего что за этот день случилось их так можно называть, окружили дом и как только он показывался открывали огонь.

От здания в прямо смысле поднимался столб серой пыли и грохот стоял такой, будто бы кто-то невероятно огромный выбивает торговый центр как старый пыльный ковер.

-Ребята, назад.

А потом здание начало складываться, поднялась пыль и побелка вместе с бетонной крошкой.

-Назад назад!

Черт, ну вас всех к черту, еще раз кто не сделает так как я скажу и не прекратит стрелять даже если вас уже в этот момент жрать будут, добираться дальше будете сами!

А когда пыль начала оседать на руинах торгового центра стоял он. Их динозавр. Его глаза медленно выдвинулись наружу на длинные стебли и согнулись дугой. Он явно искал чем перекусить после такой зарядки.

Маер тихо выругался.

-Он и живой к тому же.

Не считая вмятины на треугольном черепе, содранных костяных или хитиновых пластин – разобрать было трудно чем он там от природы обвешан в качестве брони – короче, все конечности были на месте, он неплохо сохранился, побывав под залповым огнем двух десятков автоматом, выдержав взрыв нескольких десятков наступательных гранат и снеся к тому же здание высотой этажей в тридцать.

Он явно проголодался.

 

-Блин как будто памятник

-Что это он так застыл.

-Чего он не двигается? – у лейтенанта Сахарова начиналась некрасивая но классическая истерика зашиканного коммуниста ответственного перед партией.

-Он победил… – почти с упоением сказал Маер.

-Кого?

-Здание.

-Тебе не понять.

Минута спокойствия прошла и у Маера опять начала подниматься глухая тупая как ботинок злоба на «доверенных» ему жителей гребаного российского метро.

 

-Это памятник на наших, черт, ваших могилах если вы не перестанете пялиться и не отойдете сейчас же.

-У вас боезапаса не хватит его завалить. Тут нужен другой калибр.

И тут он опять начал менять цвет под окружающее пространство. То есть сначала стал серым в крапинку постепенно ржавея в то время как поднятая пыль оседала.

Маер достал рацию и начал вызывать напарника.

-Он видимо тут спать собрался.

-Он что сейчас опять заснет? – Видимо кто-то из них несмотря на потери все еще считал что это экскурсия. Башню у них что ли снесло от впечатлений.

 

После этого он их всех перестроил и оба лейтенанта две минуты с матюками объясняли, что когда сталкер кричит «бежать!», нужно сразу прекратить любые действия и действительно бежать, даже спиной к врагу но бежать.

-Недисциплинированность красной армии поражает воображение – пробурчал отряхивающийся Дудун.

-Они не понимают что происходит до конца по-моему.

-Да, если честно, я сам до сих пор не могу ко всему привыкнуть.

-Вот ответ на вопрос, почему только маленькие отряды.

-Ты хоть понимаешь что бы тут началось будь он голодным?

-Это был Тронх?

-Наверное. Только молодой.

-Почему он двигался?

-Не знаю, наверное все молодые такие. Его бы огнем. Да нет огнеметов, а стрелять бесполезно – там слоями хитин. Он как луковица. Потом прорастает. Мы таких тоже щипали. Для этих из полиса. Тоже манили. По трое работали. Прям как я сейчас. Только не экспромтом…

 

-Блин. Ладно на сегодня хватит. И вообще – это последний раз когда я на поверхность вожу экскурсии.

-Это боевая операция.

-Красные параноики. Все. Ты знаешь и я знаю. Это они начали войну.

-Не учи меня.

-И не собираюсь, – примирительно сказал Дудун.

А что сказали эти?

Лехин сказал найти молодого. – Он рассмеялся.

-Ну вот и нашли.

-Так тащи!

-Это симбиоз – Дудун опять стал серьезным – насекомого  и растения. Вот такой вот сюрприз от биосферы. Они там шум подняли когда мы принесли образцы.

Ну еще бы – новое царство.

Ты представляешь эффективность? КПД?

Нук ты это видал да? Его только из танка валить. Перебить конечности – голову то и не пробьешь поди а в туловище бесполезно.

Идеальная бронированная машина. А когда прорастет – это все.

Странно…

Симбиоз говоришь…

Ага, как у водоросли и гриба – получается плесень. Которую ни радиация ни открытый космос ни пустынный зной ни соленая морская вода, многие даже огонь не берет, и это тогда, до войны а теперь и подавно, условия то жестче и живет она сколько – тысячи лет.

А растение и насекомое – получается… это…

А человек? – Он замолчал.

Вот и причина, шумихи-то. Мир сгорел, система пала а они все грезят…

Наука – зло.

Ну еще бы, бессмертие ведь…

Нет они точно параноики.

Кто, красные?

Эти ваши из Полиса.

Так человека, ты не ответил?

С вирусом? Получается вампир – он рассмеялся. КПД!

А с грибницей – революция…

Чего?

Ленин! – Он выставил вперед руку приняв позу вождя революции, прямо памятник.

И оба рассмеялись.

-Сосуществование! Выживание! Взаимопомощь! Не на уровне видов – на уровне царств живой природы! Боже этот мир сходи с ума!

На них смотрели четыре десятка ошалевших глаз. Наверное не один в этот момент в уме решил что их проводники – больные психи.

-Ну что товарищи коммунисты – Маер зло улыбнулся – продолжим экскурсию по постъядерной Москве?

-Четкий, четкий я светил вам, где вы там, прием! – И сразу пошли помехи.

-Вот кто-нибудь замечал такой закон – от них всегда приходит хоть с помехами до дойдет, а как отвечать, так не докричаться.

-Вот и пример.

-В гробу я видал такие примеры.

-Да я весь мир в гробу видал. И что? В конце – все одно, он меня увидит. Мир-то.

-Эти солдаты были не причем.

-А кто причем?

 

-Не с-са-ать! Прорвемся.

-Мы обязательно, вы – опционально.

И тут лейтенант Петренок понял, что они, эти гребаные сталкеры издевались над ними с самого начала. И затаил Петренко злобу лютую на честных сталкеров.

 

Родина вас не забудет. Родина вас закопает.

Ну, им-то привычно, но нас-то они могли пожалеть. – Бурчал Косолапый.

К этому моменту они запаздывали по графику еще только на четыре часа.

 

Дудун поднес бинокль к глазам и долго с напряженным лицом рассматривал верхушку здания.

А потом прошептал:

-Это уже серьезно.

Когда они тут успели появиться?

Ведь раньше только за городом гнездились?

А черт их знает, поди у них спроси.

Вот теперь и начинается экзамен на выживание на поверхности и для нас и для них.

Может сказать им, чтоб отстреливались?

Знаешь, я думаю, они и так будут это делать.

 

 

После этого он и прозрел.

Он свихнулся.

Да какая разница.

 

Это тонкая грань кромка между сном и реальностью

Черт только боль тебе может сказать что это не сон да и во сне бывает больно

Если больно ты уже почти что мертв считай

Может все это еще сон?

Может такие длинные бывают?

Я не помню всего что было за эти годы

Может это такой сон? Я опять проснусь у себя дома и пойму что должен идти в свою строй-фирму Тетрис чтобы вкалывать там с этой бумажной макулатурой как рабочие не вкалывают с железобетонными блоками строящихся зданий.

Нафига?

И все же, мне так хочется сейчас проснуться.

Это не сон.

Да я знаю.

Но так похоже на сон, все слишком не реально, не так как может быть. Неправильно все – и эта война и эта жизнь там под землей и вся эта экспедиция, она мне с самого начала показалась странной. Все не так, придраться не к чему, но я уверен – не так.

Как это не к чему?

Тварь с лета ударилась к ним в окно лома стекла, визга было словно она девственница в подворотне. Она смогла протиснуть внутрь только голову, зато пыли да побелки подняла сразу целую тучу.

Вымпел вместе с Игорем вскочили почти синхронно – на четвереньках кинулись подальше от окна где только что сидели не прекращая стрелять. С пробитыми крыльями тварь исчезла, улетев куда-то вниз и тут же во втором окне появилась почти такая же пасть, открыв хищный клюв усеянный зубами она не билась стараясь проникнуть внутрь квартиры. Она словно заняла что это бесполезно и хотела им себя показать. И дать понять что знает о них и не забудет, и некуда им отсюда уйти. Прежде чем они успели прицелиться и открыть огонь пасть на почти метровой шее исчезла, так же как и предыдущая.

Или это была та же самая?

-Мы пробили ей крылья. Как она может теперь летать.

Вопрос был скорее риторический. Игорь уж точно не был предрасположен сейчас к ответам.

Вымпел посмотрел на снятые противогазы, которые так и остались лежать у окон. Теперь засыпанные пылью и побелкой они выглядели так, словно и были тут до их прихода.

У него мелькнула мысль, что если им тут придет конец, их тела тут тоже будут так же выглядеть, вполне естественно. Словно они давно тут лежали. И тут же другая мысль врезалась в наспавший мозг, словно раскаленный нож – твари эти, они не люди, они доедают то, что убили.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Хакеры, интересующиеся вопросами безопасного удаления данных, установили одну простую истину – можно восстановить данные с винта после сорока перезаписей. К тому же это очень просто сделать. Чтобы надежно уничтожить следы профайлов, нужны иные методы – например принудительное перемагничивание винчестера, ЭМИ например – как при ядерном взрыве. Надежно и очень просто. Вся информация на этих винчестерах давно мертва мой друг, они теперь как украшения и то не годятся.

Даже одна бомба, рванувшая над Европой в стратосфере, привела бы к тому, что половина винтов сразу посыпались. А тут, ха!

Был кстати такой проект информационной атаки на страну.

Ядерная война надежно смела с лица планеты не только людей, но и то, что они создавали, это было очень эффектно и чрезвычайно быстро и надежно – спецам по защите информации такое и не снилось – единовременное не то, что форматирование – практически разрушение всех магнитных носителей на территории половины стран мира. Кстати я думал о Южной Америке, Океании, ну Австралия ладно – там еще было что уничтожать, но на островах то – там мало военных баз, их вполне могли смести точечные удары, глупо тратить бомбу на такую крохотульку когда кругом вода.

Почему я в свое время не уехал жить на острова – сейчас бы пил что покрепче под пальмами, они ведь выжили, ядерная зима была почти что локальной, а пальмы устойчивы к холодам и минимальному световому пайку. И если большинство и погибло – семена то в земле выжили сто пудов и теперь там опять рай, лишь слегка радиоактивный. Я не думаю, что там фон намного выше сейчас чем был в свое время на Украине.

Там сейчас хорошо, но туда лететь долго. Но просто крайне необходимо – знаешь, душа зовет, устал я от ржавого радиоактивного металла пополам с бетонной крошкой и бреда что в нем завелся.

За дверью опять раздались скребущие звуки. Словно тварь что там обитала и устроила кладку яиц, проснулась и теперь не понимала, где она оказалась.

-А интересно мутанты видят сны? И если видят, то, что им снится? Может такой непонятный мир. Или он им понятен, может они его понимают по-своему или даже не пытаются понять. Может это свойство людей – стремится во всем разобраться и все упорядочить – а они живут, как все животные жили до них и не парятся. От рождения до смерти от сталкеровской пули или в желудке своего собрата.

-Черт.

-Все в мире так естественно. Это угнетает меня.

-Так, а теперь отставить философию и меланхолию. К черту планы на будущее.

У нас пятнадцать патронов, ровно половина рожка на двоих и на улицу нам лучше не соваться до заката. Эта тварь пусть себе дрыхнет, мальчик ты только не рыпайся если она полезет наружу – я видел уже таких и знаю обоняние у них ни к черту, а вот слух хороший сиди молча спиной к стене и тихо – не двигайся сам и она тебя не заметит.

Он шептал все это прямо в ухо Сашке, и быстро отсчитав патроны, передал их ему.

Заряжай. На одну очередь, глупо конечно ты плохо стреляешь, лучше бы себе оставил да совесть не позволяет тебя безоружным вести.

Светало, по утреннему небу ползли облака цвета битого стекла. Небо в зените было почти черным, когда они выбрались наружу, то смогли в этом убедиться. Даже затемненные линзы не спасали от настолько яркого света, сильно ломили глаза, но еще сильней мутило после стольких часов проведенных на третьем этаже.

Кок потянулся, на его губах играла улыбка.

-Вот дойду до них тебя им покажу, это просто чудо, что ты тут выжил. А они говорят радиация, – он снял маску противогаза и вдохнул полной грудью. – Какая тут может быть к черту радиация, в метро воздух хуже!

Мальчик растерянно смотрел по сторонам.

 

-Я тебя доведу туда, покажу, как мы живем теперь. Вот радость-то, вот счастье-то, вот оно.

Сталкер шел по рыжеватой поверхности укрытой местами почти черными подпалинами и пятнами плесени. Она прекрасно чувствовала себя на поверхности под солнцем, это была особенная плесень и обычно сталкеры старались не наступать в эти пятна, чтобы потом не приходилось проходить особенно тщательную дезинфекцию, ну и выбрасывать обувь. Но сейчас он просто отрывался от земли с каждым шагом, это была легкость и абсолютная, полная гармония с собой и всем этим страшным, но теперь таким далеким миром. Ему даже запеть захотелось, в первый раз за такую долгую жизнь.

-Я и не надеялся, все думал – нет тебя, похоронил я тебя давно. – Кок повернулся и посмотрел почти с нежностью на паренька. Странно – подумал он, – мне кажется, или подрос он слегка. Когда повстречал его, совсем маленький был. Что-то смутное родилось у него в голове, слегка похожее на тревогу, такое мутное, как будто он смотрел куда-то назад, в себя и сквозь донышко бутылки.

Он мотнул головой отгоняя эту гадость и опять улыбнулся. Так хорошо легко и светло на душе ему давно не было.

-Растешь, это хорошо. Ты это, про кальций не забывай!

Мальчик опять странно на него посмотрел и завертел головой словно выискивая что. Потом протянул руку и показал вперед.

-Да, это памятник нашему Ленину. Совсем недалеко стоит от нашей станции.

Кок присмотрелся и опять что-то странное в нем мелькнуло. Опять он тряс головой прогоняя наваждение а пацан оббежав вокруг со всех сторон разглядывал этот монумент. Кок поднял голову, он стоял согнувшись, в висках стучала кровь. Все двоилось, казалось что памятник указывает на него и улыбается. На мгновение показалось что даже подмигивает.

-Вот бесы то понастроили. Правду я читал – все они с чертями связаны были.

Ну ничего, родное метро укроет. Паренька бы не потерять, два шага осталось сделать. Что у него коленки-то дрожат как у девчонки в брачную ночь. И лицо пылает. Кок дотронулся до щек, вспомнил про противогаз который так и остался лежать там далеко, где он его сбросил. Мысли были отрешенные, словно он барахтался в воде иногда всплывал чтобы сделать вздох, делала его и волна опять накрывала с головой. И он шел на дно, его тянуло туда что-то, сила непреодолимая. И пока он был под водой кто-то думал за него.

-Партия за тебя думает! – Перед ним возникло лицо Ильина, а сзади вряд выстроились памятники вождям народа. Они все хмуро и сурово смотрели на него и тянули руки, а глаза у Ильина пылали, словно те звезды. Кок тряхнул головой, прогоняя этот кошмар, ему страстно хотелось перекреститься. Но творить крестное знамени под указующей рукой Ленина он не смел. Отдышавшись, встал в полный рост. Пацан стоял рядом. Казалось, он еще подрос.

-Все. Теперь пока не дойду никаких остановок. Иначе эти жалкие сто метров я буду идти вечность.

Он сделал нетвердый шаг. Потом еще один. Казалось что он идет по стене здания и сам не понимает – почему не летит вниз. Страх и ощущение будто земля качнувшись оставила его в таком неправильном состоянии.

-Еще сотня шагов и все. – Голос хрипел откуда-то издалека пока Кок переставляя ноги словно он был в водолазном скафандре шел вперед.

 

Он не помнил сколько прошло времени, но когда ноги сами его привели туда откуда он вчера уходил и перед ним возникла герметичная дверь, он уже чувствовал себя лучше. Его перестало качать, правда ощущение будто смотришь на мир чужими глазами и через пленки не покидало его и с каждой минутой усиливалось. Но это не беда – решил он. Недюже сталкеру показываться у дверей как будто пьяному. Тем более, когда он вон кого привел!

Кок опять улыбнулся и аккуратно постучал. Потом еще раз и еще. Прошла вечность казалось но этот столь знакомый шум наконец прибыл словно из другого мира и полоснул по слуху. В голове опять будто снаряд взорвался и сталкеру захотелось присесть. Но он пересилил себя. Еще секунда. И все пройдет – ему помогут, и главное он его спас, он его довел. До убежища.

Человек, открывший дверь был ему не знаком, мало того – в голове на миг возникло подозрение, что и не человек это вовсе. Он просто был не такой как кок. И все. Сталкер еще раз взял себя в руки. Мутации – подумал он – не нужно мне сейчас проявлять ксенофобию. Потом, как-нибудь объясню начальнику, чтобы не ставил уродов у дверей, а то сталкеры возвращающиеся с поверхности пугаются.

Человек что-то проговорил, далекое. Наверное, требовал пароль. У них был пароль?

Он что меня не узнает. Она как-то странно смотрел перед собой, а потом увидел мальчика. Коку даже не пришлось показывать ему его, пацан, стоявший все это время наверху сам начал спускаться. Человек отшатнулся. Сделала шаг назад, словно собираясь бежать, открыл рот, словно кричать собрался. Вжался в стену и перевел взгляд на Кока. Тот видел, как менялись его глаза.

-Да что с тобой. Возьми себя руки! Вот паренька привел, выжил он, спасать людей наша обязанность, наш святой долг, это тебе не галлон бензина и лекарства притащить. Что ты так смотришь? – Проговорил Кок почти скороговоркой, слова, словно патроны в пулеметной ленте – вылетали из него на поражение.

Но тот уже не только смотрел, как в замедленной съемке, для Кока, он пятился назад, крича что-то низкое и неразборчивое, а сам нащупывал за спиной оружие.

 

Гафель стоял перед закрытой дверью. Табличка на ней покосилась так сильно, казалось это чудо, что она вообще еще держится, не падая вниз. Из-за двери доносился мнотонный бубнящий голос, словно кто-то докладывал о чем-то на совещании.

«Все так просто?» – Мелькнула у Гафеля мысль и сменилась странной пустотой и раздражением.

Повернув ручку он осторожно открыл дверь, готовый жуе к овсему, в том числе и тому что нужно будет убегать. За столом, длиннющим огромным коричневого цвета столом сидели трое. Гафель не видел их лиц, его взгляд как-то скользнул по ним просто и ушел сразу сторону. Он просто осознал что они у них есть, а значит это люди.

Первый сидевший все еще говорил, когда второй тоже повернул свою голову в сторону Гафеля.

-Еще один.

Гафель дернулся было схватиться за автомат, но протянув руку, не нащупал ничего. Мысль усталая, как тело после марш броска – и где я его посеял. Вот идиотизм, мне точно пора на боковую под землю. Поэтому он только сказал глухим голосом:

-Я не просто еще один, ты…

И запнулся, не зная как назвать это существо, потому что сидевшие полукругом в кабинете в этом офисе все меньше и меньше походили на людей.

-Каждый из вас думает, что он особенный, пока не приходит его время. Мы стараемся их не переубеждать. Ибо нет толка в энном труде по перевоспитанию человека.

-Вот смотри, простой пример – молвил первый опять. – Ты ответь на вопрос, зачем ты сюда шел? Чтобы спастись, я угадал? Или чтобы что-то найти. А может ты хотел куда дойти? Ты не спасешься, ничего не найдешь и никуда не дойдешь, но ты все равно идешь. Так почему ты не получаешь удовольствия от процесса преставления ног свои во время этой ходьбы? Я всегда считал – человек дефектный вид. Он сломался, много тысячелетий назад и теперь не нужнее этому миру. Любая тварь на планете делает только то, от чего получает удовольствие – ищет еду, убивает ее, если есть необходимость, ест, размножается, дерется за свое право все это делать и умирает. Если она не будет получать удовольствия от процесса, она не будет этим заниматься. И только человек всю жизнь страдает. Он даже общество построил такое, в котором ему было бы удобно страдать. Это изуверство над своими инстинктами, честное слово – строить подобное.

Стол был гладко надраенный, такой свежий, словно еще вчера тут шли совещания. Гафель сделал шаг вперед и посмотрел на свое отражение в лакированном коричневом столе. «Я такой заросший» – подумал он и провел по щетине и опять посмотрел на это странное собрание, жалея, что автомата нет.

-Я не шел сюда специально. Мне вообще плевать на вас и ваш этот бред. И вообще, все, что я хочу сейчас – это вернуться туда откуда пришел и завести, наконец, семью, меня, если честно, достал не только ваш бред. Вообще достал, не могу я больше.

-Вот и я про то же – пробормотал второй, выгнувшись, словно змея, он потушил сигару о пепельницу аж на противоположном конце стола. – Этот разговор бессмысленный был с самого начала.

Гафель смотрел, не отрываясь в отражение этих существ в глянцевой, словно обложка забытого журнала кромке стола. И еще раз, в последний на этот раз, пожалел об утерянном автомате. Или он его сам специально снял и оставил там внизу? Перед ним предстал его калашников со штык ножом, сиротливо лежащий на покрытом толстым слоем беловатой пыли кресле в вестибюле.

Ведь он помнил, как его снимал, почему же сейчас забыл?

-Ну? Будешь сотрудничать с нашей фирмой? – Спросил молчавший до этого третий, он протянул ему зажатую в длинных нечеловеческих пальцах визитку, на ней было красиво выгравировано:

 

Потом был провал. А когда он опять смог видеть, тот третий уже наладил проектор и демонстрировал ему фильм. Причем первые двое казалось тоже рады, что могут посмотреть, вместе с ним. Это был, наверное, самый жуткий семейный просмотр в истории.

 

 

 

 

 

Клетка для кормежки.

 

Егор шел по земле, над ним висело солнце. Такое огромное, он удивился сначала.

-Я думал, ты будешь меньше.

Солнце росло, все вокруг плавилось под его лучами. Он поднес руки к лицу и смотрел, как по ним текут капли крови. Что с ними? Боль, резкая боль, словно кто-то выкручивал запястье, зажав его в тисках.

Грохот далекой канонады и приглушенные крики. Как он и представлял, читая маленьким фронтовые рассказы. Грохот орудий, стоит повернуться туда и, кажется, тебя сметет вместе с пылью. Егор прикрыл прострелившей до самого плеча рукой глаза и посмотрел туда. Слева от него вздымалось что-то черное, пугающее своими зыбкими формами. Там и вправду шел бой!

Еще один удар сотряс воздух, приглушенный словно грянул гром, которого он никогда в жизни и не слышал.

-Ведь это гром, да?

Вопрос повис в воздухе, несмотря на то, что губы не шевелились звуки просто оставались висеть прямо перед ним, ждали мгновения, когда очередной глухой залп унесет их к солнцу.

Еще один удар, и снова и опять – там «била артиллерия». Тогда маленький он именно так себе все и представлял. Извиваясь, огромная многоножка сросшихся с металлом, раскаленным почти до красная местами металлом, людей. Она ползет, перебирая своими дружными и не очень залпами по тонкой невидимой кромке боя, тонкой красной линии. Люди подносят снаряды, другие утаскивают своих мертвых товарищей. Но она живая, перетекая из одного человека-движения в другое, она раскаленным металлом огрызается вдаль.

Пыль?

Он пожевал то, что оказалось на зубах. Откуда тут пыль? Мокрая противная до тошноты. Вечная полу-грязь полу-пыль. Казалось она такая специально – чтобы человеку нельзя было её сплюнуть.

Он что – лежит? Ветра нет, кроме далеких ударов канонады и с каждой секундой затихающих вдали криках. Они полны отчаяния, в них уже не остается боли.

Глаза словно налитые свинцом. Они тянут вниз, и он устремляется вслед за ними к земле. А потом веки, в которых скапливается жидкий свинец, не выдерживают. И открываются. В тот момент, когда он уже у земли.

Странный звук донесся до Егора. Он действительно лежал на холодном грязном полу, и его руки не двигались, они были связаны какой-то проволокой сзади. Но дело было в другом. Чувствовался странный запах. Жуткий и чужой.

А когда Егор открыл глаза, то через решетку из тонких кривых прутьев он увидел перед собой «это».

Это открыло пасть, почти человеческую усеянную тупыми до неприличия зубами. И от языка этой твари и шел тот проснувший Егора запах.

Задержка реакции была, наверное, целую вечность. Которую эта зверюга и Егор смотрели друг на друга словно родные. Потом он, даже не вскрикнув, послал свое тело назад. Но вот беда – несмотря на то что после его почти нечеловеческого броска сверхнапряженными мускулами по его внутреннему расчету он должен был отскочить к самой стене, на самом деле его тело еле двинулась.

Тварь вытянула лапу и из неё вышли когти, они там прятались как у котяры с Аннино, которого они съели, когда не оставалось уже даже крыс.

Только прятались они не в мех, а в разбухшую от радиации плоть. И были они не изогнутые кошачьи – а почти что человечьи, такие же прямые и тупые и неэффективные на первый взгляд. Только огромные и почерневшие.

Еще один ход маятника вечности понадобился Егору, чтобы дотянуть свое тело до угла, как можно дальше от лениво шарящей сквозь гнущуюся решетку лапы.

Это был первый день их знакомства. У Егора першило в горле, он вспомнил – кто-то из его знакомых со станции, которой больше не было, говорил, что это первые признаки радиационного отравления.

Эта тварь радиоактивна?

И почему она такая ленивая.

Ответ пришел быстро – сразу за неё в углу лежал смятый тюфяк, который оказался изломанным бойцом. Со станции…

Станция?

Вот тут и возникла перед Егором пустота. Он ничего не мог вспомнить, а голова раскалывалась, а тварь смотрела – если у неё вообще были глаза, в полутьме сороковушки под самым потолком камеры Егор ничего не смог рассмотреть, да и не хотел он там ничего разглядывать.

Тварь потянулась и смачно хлюпнула челюстями, они издали такой противный звук, что, несмотря на разбитое тело и голову Егора передернуло.

-Не зевай… скотина.

-Прикрывай хоть пасть. А то вон там лежит автомат. Ты меня понимаешь? Я отсюда выберусь…

С каждым словом что-то вспыхивало в голове Егора, очень быстро прорастало и невероятно долго гасло.

-Нужно только вспомнить, как я здесь очутился. – Бормотал он, несмотря на боль с каждым произнесенным словом – он это чувствовал – он все больше возвращается к жизни. Сейчас все что он мог сделать – это говорить, пусть даже сам с собой.

 

 

Обвалившийся маленький мир.

-Сходненские мы!

Веселый голосок рвал тьму, крысиный виз раздавшийся чуть дальше по тоннелю заставил утихнуть, но чуть только первопричинный страх перед тьмой отпускал, как снова можно было весело шагать по рельсам и кричать во все горло.

-Что это что?! –Кричала Астра зажимая руками уши.

Грохот приближался и через секунду их с Лесей накрыла сначала волна бегущих обратно крыс а потом пыли.

Задыхающаяся кашлющая Леся до конца прикрывала собой сестру.

-Слезь с меня.

-Ну на этот раз ты не упала в обморок.

-Ты молодец.

-Мы молодцы!

 

 

Обороняться, так обороняться.

 

Апрян курил, пряча огонек папиросы в ладони. Сделав последнюю затяжку он высунул обе руки через бруствер пулеметной точки и легким движением отправил догорающий окурок в темноту. Тот описал дугу и погас уже в десяти метрах от мешков с песком, во тьме туннеля. И сразу же к нему что-то метнулось.

Не было никакой команды – пулемет, словно оживший зверь огрызался грохотом несколько секунд в сизую мглу. Потом все смолкло.

 

-Как они прошли сквозь Добрынинскую до нас?

-Ночью был туман. Так и прошли. С туманом.

-Что, там люди спади а эти монстры шли мимо них. А караулы твою мать?

Человек напротив развел руками, мол что я могу поделать, это не мои люди и не я им должен промывать мозги. С меня моих дураков хватает.

 

 

Дым, словно туман, переливаясь расплывшейся паутиной, висел в воздухе. Вадим закашлял, но тут же чья-то рука закрыла ему рот. Он вздрогнул от неожиданности но, поняв, что это друг сопротивляться, не стал. Через секунду из мглы опять что-то появилось, и грохот пулемета почти разорвал его перепонки. Он опять закрыл уши руками и лег плашмя, стреляная гильза больно ударила или обожгла – он так и не понял – его лицо, он перевернулся лицом вниз в грязь пола и замер.

Мелькнула странная дикая мысль что это не люди – они все делали молча не было криков мата ругани как обычно в таких случая. Даже приказов не было. Лишь изредка доносились странные звуки – наверное Вадима все же контузило – в ушах звенело и слегка мутило.

Опять пол минуты тишины которые показались вечность и тяжелый грохот возобновился, это напоминало зубной кабинет, в которых Вадим никогда не был. А может и был – он смутно помнил одно единственное свое посещение больницы – серые бесформенные тени людей, и какие-то голоса и холл. И все.

Кошмар продолжался целую неделю. Кончались патроны и отсылали дрезину на союзною  Октябрьскою за ними. Дрезина не вернулась во время, а когда послышался скрип, направили Кнок с раненым и переведенным на это направление Апряном туда прожектор – из мглу туннеля выплыл остов обшитого стальными листами бронепоезда. Это была в спешном порядке переделанная мотодрезина, специально оборудованная для ведения боевых действий с новой угрозой, как тогда все это называли – слово мутанты почему-то в верхах поначалу считали, чуть ли не матерным. По обеим бортам вдоль колес шли фиксаторы пути. Не так то просто было теперь её свести с рельс, она могла выдержать удар даже массивной туши, наподобии той что блокировала туннель за Павелецкой, в перегоне на Танагнскую.

Люк протяжно заскрипел и оттуда вытянулась чумазая слегка осоловевшая харя.

-Чистить и выжигать тоннели! Смотри. Как тебе, а?

-Черти полосатые, Бур? Ты живой? Я слышал ты после своего «выдворения» в Китай-граде осел.

-Что, неужто и оттуда?

Огромная лапа почесала лысую макушку. Потом харя растянулась в широкой ухмылке и мотнула в сторону торчащего копченого словно поросячий окорок ствола.

-Видал?

-Объемный что ли?

-А то. Жрет топлива собака. Нам такого запаса на экскурсию по всему метро хватило бы. Ну ниче. В ближнем бою ему не будет равных.

Надеюсь они боятся огня.

Я тоже надеюсь. Иначе столько топлива было загублено зря.

А про свои жизни, а? Ведь если не поможет огнемет.

Кнок, это настоящий боевой ежик. Мы теперь ему и иглы стальные наваривать будем. Ты погоди, еще с нами отправят. Совет Ганзы сейчас бурлит. С Полежаевской срочно что-то нужно делать. Решать пока не поздно. Все метро скоро будет наводнено этой хренью – там же круглые сутки открыт выход на поверхность теперь.

 

Охотники по выжженным каменным джунглям брели.

-И тигра спугнули, не все в дом пришли. И что же такие они росомахи. Все были бы живы, вот гимн их досадной промахи.

 

-Росомаха мутант?

-Только в пиндосских комиксах, ребенок.

-А что это такое?

-Куница… только неправильная.

 

А когда Алексей повернулся чтобы спросить что-то еще – того уже не было рядом.

-Все нормально, он такой. Дневовать придется в этом здание. Капитальненькое оно однако.

-Его поэтому так зовут?

-Как, Гафелем? Лучше я тебе не буду объяснять что это. Ты слишком далек от того мира.

 

Надпись на одном из покосившихся плакатов привлекла внимание Гафеля.

На искореженном взрывной волной листе металла свисавшем с второго этажа почти черного от копоти здания шелушились ели заметные буквы.

«Россия выходит из мирового финансового кризиса!»

-Ну да, ну да, все так и случилось. Из огня да в полымя, как всегда.

 

От удара Дудун просто улетел. Вынес собой трухлявую дверь, снес вместе с косяком и глухо приземлился на вторую – ту что была напротив через коридор.

Алешка щелкал истошно вопя. Автомат заклинило он молчал но палец словно ожил, он не хотел отпускать курка, а далекая мысль – нужно перезарядить, авось поможет – так осталась далека как черт его знает что.

-Ложись! – Кричал Маер, он бежал наперерез но тварь эта, похожая на крокодила с пастью-цветком была как раз позади Алексея.

-Ты у меня на огне, уйди… блин.

Тварь развернула свою челюсть к Алексею, молча втянула воздух, выдохнула с каким-то жутким фырканьем и медленной походкой отправилась доедать сталкера.

Она не спешила, она не знала что такое автомат и с чем его едят. Она думала, если вообще умела это делать, что у неё времени навалом и никуда они не денутся.

Дудун лежал ничком, но когда зверь подоядя открыл пасть прямо между усеянных мелкими шипами трех челюстей вошел приклад старого армейского АК-47. Из всех сталкеров такой был только у него. Никто не знал что он в нем нашел. А звеоюга поняла. Когда попыталась разгрызть «это».

-Не грызется? – Сочувственно молвил Дудун.

-Мои соболезнования. – Увидев что тот жив Маер, улыбнувшись дал короткую очередь в живот зверя. Тот заревел, даже мелкий калибр явно был ему не по душе.

-Вот теперь у неё будет несварение к тому же.

-Ты что делаешь друг?

Алексея трсяло. Он судорожно пытался перезарядить автомат, но не мог оторваться от вида этой скотины. До чего же она огромная – мелькнула у него мысль. И следом вторая – что же они медлят, почему не поливают её огнем пока есть время.

Приклад калаша был разжеван в щепки, а дальше стала проблема – выплюнуть жалко, ведь начала живать уже, а проглотить не сможет – горло у зверя оказалось непропорционально узким. По сравнению с размерами. Наверняка природа, или скорее то что от неё теперь осталось, наградила эту тварь таким узким горлышком не спроста – чтобы не жрала она все подряд включая домашнюю утварь и части обгоревших а то и расплавленных автомобилей. Чем же еще объяснить такую несправедливость.

-Прощай автоматик – Дудун медленно поднялся и тут же перекатился в сторону и перепрыгнув с ходу через хвост зверя. Начал двигаться медленно а закончил на удивление для своего размера быстро, сразу уйдя из поля зрения зверя. Тот мотнул головой, но не успел заметить, куда ушла добыча. Потерял и все. Челюсти все еще работали, пока он пережевывал автомат, металл гнулся, но недаром же его нельзя было разбить никаким ударом об стену.

-Пошли солдатик.

-Мы… это… её не будем добивать?

-Скорее она нас не будет. У нас патронов не хватит, чтобы пробить эту шкуру в нужных местах и нужно число раз. А башка у неё – так фальшивка, мимикрия – во вспомнил как это называется. Это не башка, это просто рот. Недаром на цветок похож. У неё мозгов не больше чем у земляного червя. Децентрализованная нервная система – во, где-то так.

Запомни малой. Пуля 5.56 или 5.45 как рикошетировала от рога носорога, и застревала у него в черепе так ничего и не изменилось.

-А 7.62?

-Она скалывала бывало. Кусочек. И уходила в сторону.

-А в черепе.

-Тоже застревала. Из калаша череп взрослого носорога не пробьешь. Иначе думают только те кто на стрельбишах тестируют новые образцы. Но те кто действительно охотился на зверя знаю. В чем там дело.

-Понимаешь он еще и вертит ей. Ту муха, то муравей. У него кожа чувствительная. Чуть что – и в косую. Он рванет, подраныш, догони потом.

-Ну мы на машине были.

-В сердце надо.

-То-то и оно. Они как бабы – поди узнай где у них там сейчас сердце.

-Интересно там теперь что в Африке то… Как ты думаешь?

-На месте она. Я просто уверен в этом.

-Постойте ребята. Какие носороги, какие машины – вы о чем?

-Да так, воспоминания. У этой зверюги ребра просто срослись, видимо сначала местами а теперь вообще как у насекомого броня. Только не какой-то там хитин. А прочнейшая кость, с продольной арматурой из ребер и хрящами для придания гибкости конструкции. Короче пипец это. Динозавр. Его из пушки нужно валить. Это еще кажется что он маленький – у Алешки отвисла челюсть при слове «маленький» – а ты видал как он меня даже без разбега мордой пнул? Пушка это у него. Я думаю – танк он перевернуть сможет. Если захочет и постарается. Ленивый он просто. Но перевернет – могу на пари поставить свой «Наган». Осталось за малым – только танк найти на просторах необъятной Родины. А так – точно перевернет, хоть и мельче он его в три раза. У нас с Охотных рядов ребята такую изловили. Она чертяка почти не фонит. Ну думали – мясо нашли. Вкусное небось.

-И что?

-А ничто.

-Сначала патронов не напасешься пока ты её завалишь. Они там в конце матом орали. Ловили то знаешь как?

-Знаешь место где они спят ночью. У нас был такой сталкер – земля пухом ему – минер он, сапер то есть, да ну нафик какая разница. Главное взрывчатка – это его все. Вот он мог взорвать все что угодно при помощи чего угодно. Хоть авто просроченными яйцами и старой микроволновкой.

-Жалко же яйца, и что такое микроволновка?

-Штука такая была, зажаривала все что хочешь…

-Огнем?

-Нет, лучами.

-Экспериментальное лучевое оружие?

-Лан забей. Это я так в шутку.

-Если в двух словах – мы просто ждали когда эти зверюги захрапят в своих подъездах. А там у каждой свой подъезд пригрет и они там или по одной, ну либо по паре когда спариваются. Так вот – спят они ночью а днем впитывают живительные лучи солнышка нашего светлого яркого прямо через озоновую дыру которая теперь на полпланеты. Кстати, именно поэтому даже когда привыкнешь к нему, если доживешь до этого счастливого момента конечно, все равно не рекомендую подолгу пялиться. Туда – он ткнул пальцем в небо, где сияло солнце, укрытое ореолом смертоносных лучей.

-Ослепну?

-Ага, правильно малыш, но дело тут не в ярком свете. Сожжешь сетчатку и прощай твои глаза. Она сгорает незаметно, но очень быстро. Загорает, можно сказать. Весь мир теперь один большой нудисткий пляж. Только девок что-то не видно. Зато рак кожи всем обеспечен.

 

Дудун дотащил Маера до гермодвери и постучал условным кодом.

 

-Закрывай, быстро! – прошептал сталкер, не останавливаясь, отрывая от себя вцепившиеся в него руки медиков он упорно тащил друга как можно дальше от выхода на поверхность.

-Нет, друг, так дело не пойдет!

 

В этот момент дверь, пришедшая было в движение внезапно остановилась, проделав путь в полметра она рванула назад, потом поднялась еще на пару сантиметров и окончательно встала.

Человек, закрывавший её по-видимому настолько привык к исправности доверенного ему детища советов, что первые секунд тридцать просто ждал когда дверь передумает и все-таки закроется. Постепенно на его лице начала проявляться полнейшая растерянность.

-Черт. Она не закрывается! – Он в замешательстве стоял рядом с остановившейся дверью.

Это были действительно страшные слова. «Дверь заклинило!» – мысль, от которой все кто был поблизости, на мгновение остановились.

-Всем надеть противогазы. Все в порядке, сейчас займемся а вы – он мотнул в сторону перезаряжающего свой автомат сталкера – сдайте оружие и в дезинфекционную.

-Они там все, с половины Москвы за нами увязались, вот и беда пришла. Приехали братцы… – Бормотал Дудун и  сделав столь странно выглядящие на его волосатом лице умоляющие глаза, тише даже чем следовало, сказал:

-Давайте подождем с дезинфекцией, лучше заберите отсюда Маера объявляйте тревогу и быстро ремонтируйте вашу чертову дверь.

 

Сверху донесся рев.

-Что за… – человек только что пытавшийся понять что не так с этим совковым механизмом отпрянул от крытой двери нащупывая за спиной калашников.

-Не стреляйте только дурни, ради бога! Взрывчатку и инструмент – в половину силы своего мощного голоса крикнул им Дудун, сделав ударение на втором слоге последнего слова.

Но его уже никто не слышал. Это был наверное просто рефлекс. Все старшее поколение защищавшее теперь все возможные точки метро в девяностые да и потом в двухтысячные годы, они ведь не раз играли в компьютерные игры, им не раз приходилось видеть перед собой то что тогда увидал человек у двери. Монстра, словно сошедшего с полузабытого экрана его детства, он и раньше слышал много чего, ведь именно он закрывал эту дверь, открывал её, когда возвращались сталкеры с поверхности. Ну и вдобавок у привыкших к подобной жизни людей часто подобные рефлексы срабатывают еще до того, как информация о противнике достигнет сознания, пока еще только она варится на бессознательном уровне, тело уже приходит в действие, словно само уже стало автоматом. Короче – он просто пропустил мимо ушей все сказанное не требуя подтверждения своих действий от начальства достал со спины сто первый калашников и открыл огонь присев, с колена, короткими очередями, пятясь от двери.

Наверное это все же была ошибка руководства – то что поначалу они скрывали определенную часть информации от общественности так сказать, чтобы не делать жизнь еще тяжелее и не заводить излишние толки, которые могли в любой момент перерасти в панику. Хотя наверное и оно до конца не верило всем байкам сталкеров считая их именно обыгравшимися в детстве пацанами. И проверять самолично не спешило – что там развелось на верху, не их дело, у них и тут проблем полный рот.

 

Его развернуло по инерции, рука с автоматом ушла в сторону а другой Дудун метнул наступательную гранату.

-Граната! Все на пол! – Его хриплый вопль перекрыл даже рев зверья напиравшего по эскалатору.

Если бы они послушались его тогда, все могло кончится иначе – передняя, первая с ходу протиснувшая свое массивное тело внутрь тварь так и осталась стоять в этот момент наполовину еще там, а наполовину уже на станции. Граната оказалась прямо у неё под лежащим на мраморных плитах брюхом, рвани она там это наверняка бы разворотив, убило её, и проход оказался временно заблокированным. И дело не в том, что напиравшие сверху не смогли бы её продавить внутрь своим напором, нет смогли бы – просто не стали бы. Видя перед собой закрытый проход любой зверь останавливается, нет у него привычки и инстинкта заставляющего его таранить глухую стенку.

Она же двинулась вперед прогибая своей массой и без того перекошенную гермуху, водя пастью вслед за в панике мечущимися людьми, словно выбирая себе поздний ужин, полностью вылезло на перрон станции схватило первого попавшегося человека в зубы и метнуло его прямо в Дудуна. Третий раз его за эти сутки сбивали с ног. Когда граната взорвалась, одну из задних ног зверя подбросило вверх и только.

А потом она выгнулась, задрав к своду свою пасть и почти касаясь потолка издала трубный рев от которого впору было оглохнуть.

 

 

 

Оружейные бароны современного метро.

Вадим был в своем восьмидесятом наряде – он считал их сам не зная для чего этим занимается – когда  в очередной раз заклинило автомат у Лехи. Тот его часто смазывал и каждый раз разбирая пытался обнаружить причину – в чем же дело, у всех все в порядке а его такая важная практически уже часть тела раз за разом подводит его словно шаловливая жена.

Он устал, был зол, а когда солдат злится на свое оружие – можно ставить большой жирный кроваво-красный крест. Эти взаимоотношения слишком важны, слишком многое тут зависит от доверия и даже нежности.

Лежа за мешками с песком Вадим смотрел на расстроенное лицо Лехи. Потом не выдержав сказал:

-Дай посмотрю.

-Да что ты сделаешь.

-Что смогу.

-У нас в карауле каждый сам в ответе за оружие. Не хватало мне еще чтобы оно из-за тебя клинило.

-Оно и так клинит.

Справа раздалось глухое, словно удар по ржавой трубе:

-В руках идиота даже новенький АКУ будет клинить как пизда шаловливой суки.

Раздался смех. Леха, которому вряд ли исполнилось девятнадцать, слегка покраснел, и дернулся было вскочить и уйти, но вспомнил где он и что ему за такое самовольство будет и просто замолчал.

-Давай.

-После, а то бежать за другим в караулку.

После они разбирали его вместе. Вадим сталкивался раньше именно с такими – старыми, полувековой давности, со складным прикладом, тяжелыми неудобными, с жуткой отдачей ибо в те годы еще не додумались до дульного тормоза и противовеса.

Причину он нашел быстро, понадобился только штангенциркуль, оставшийся в сумке Вадима еще с Нагатинской, а вот с исправлением ошибки завода на котором его делали, было труднее.

-Нужен станок. И… – тут он понял что, даже назвав вещим своими именами, ничего не добьется – инструменты короче нужны.

-И тогда Леха рассказал ему о том к кому хотел уже обратиться, но разве он соберет столько патронов, даже если ударится в крысятничество.

Гаррик Исаев приезжал раз в месяц на обычной челночной дрезине. Он не любил привлекать к себе внимание. Но в этот день то на чем он прибыл на станцию больше напоминало бронепоезд с ручной тягой. Вся обшитая листами металла, величина и вес брони определялись только весом.

Два тяжелых пулемета еще дымились, когда дрезина со скрипом остановилась у КПП Серпуховской.

«Странно» – подумалось Вадиму – «Была стрельба, а я ничего не слышал. Я что настолько уже привык к этим звукам?» Почему-то такая привычка оставила холодок. Слух важен. Он это понимал. Вопрос – «что со мной?» так и остался у него в голове без ответа.

Он не стал спрашивать ничего, просто смотрел как разгружают дрезину, вокруг стоял гвалт, такой привычный, крики – когда стаскивали раненых и тащили сразу в лазарет стараясь не менять положения почти оторванных членов их тел. Люди были словно кем-то слегка пережеваны и выплюнуты.

Что случилось?

Станция как проходной двор стала, вот что. Теперь тут… отсиживаться придется. Пока всю линию не зачистят.

Добрынинская?

-Пала. Пала ваша Добрынинская. Нет больше её. В желудке она теперь у тех кто там ночевать сегодня будет.

Послышался женский плач. Их услышали и обступили. С раздражением растолкав людей человек, которому принадлежала «боевая челночная дрезина».

Вадим смотрел на раскаленные стволы пулеметов. Такие он видел только на картинках в тех книгах которые составляли треть личной библиотеки Яшина. Всевозможные энциклопедии оружия.

-Это «Корды»?

Человек все еще помогающий разгружать дрезину, но через каждую секунду почему-то оглядывавшийся на пробивающегося сквозь толпу Исаева, вдруг бросил на пол загремевший металлом ящик и удивленно спросил:

-Разбираешься? Где такие еще видел? А ну колись парень.

В его интонации чувствовалась усмешка.

Нигде.

Вот то-то и оно. Что два последние наверное во всей Москве. А когда наши ребята лезли на КПП, думали – ну все, сейчас они разживутся пухами. А вот как все получилось. Разграбили уже. Все забрали под чистую. Только эти два остались. Тяжелые. Не нужны наверняка им были.

Вот до сих пор решаем в уме, кумекаем а ничто не выходит. Кто? Не из метро уж точно. А кто еще мог грабить в Москве КПП через улицу от ментовки.

-Мутанты?

-Да сынок, это Корд 12.7мм , наша последняя разработка так сказать, из тех что еще поюзалась кое-где у нас и за рубежом. Так сказать – последний из обкатанных. Спаренные они были. Этот – он с любовь погладил  заскорузлой ладонью остывающий ствол – с левосторонней подачей ленты. Но пришлось разнести их – при проезде через проклятую Добрынинскую. Два стрелка. И оба теперь вне игры. Пришлось самом вставать. И скорость совсем упала. Я то ведь привык эту махину толкать.

Без бензина безопаснее но медленно, дьявол все тут побери.

Так бы проскочили.

Ты ведь понимаешь. Если наша – эта малышка в панцире – если она рванет, все, туннелю хана. Считай – отрезаны все кто за нами будут.

Так бы Гарри давно уже приобрел быструю, но тут скорость не так важна.

 

Он сплюнул и посмотрел на потолок.

Черный.

Что?

Черный, говорю весь потолок у вас. Не к добру это.

Плесень.

Да знаю. Только там – ткнул в туннель – тоже эта гадость везде. Может огнем как. Хотя где столько топлива найти.

Она же не мешает.

Да. Черная она любит радиацию. Всегда любила.

Еще в Чернобыле прижилась. Прямо под саркофагом росла. И в домах, везде – на потолках, стенах, на всех предметах что не забрала эвакуация. Времена жутко становилось. Заходишь в дом – а на потолке пятно черноты метров десять диаметром и свисает еще что-то.

-В Чернобыле? – У Вадима были смутные ассоциации, но ничего внятного кроме пары слов произнесенных давным-давно на Нагатинской.

-Я – ткнул пальцем в грудь – там был.

-Не поверишь, но, правда, был, давно это было, словно в прошлой жизни. – Сказав это, он вытер седые усы, которые были единственной растительностью на голове и, сморкнувшись, сплюнул на рельсы опять.

 

После этого случайного разговора Вадим и устроился к нему подмастерьем. Автомат Лехи вновь исправно каждый раз досылал патрон, и парень вновь, заново учился доверять своему оружию.

Ящики обитые металлом которые так бережно везли через половину метрополитена оказались набиты тем, что Вадим меньше всего ожидал увидеть.

 

Сонник Метрополитена Московского а теперь и Всея Руси.

Прочел Вадим как-то в бессонную ночь в своей палатке. Эта книга наверное единственная из напечатанных уже после катаклизма. А потому печаталась она двадцатым шрифтом – у многих в метро были с рождения проблемы со зрением, и надо сказать ужаснейшего была качества – бумага была старая и слишком плотная для книжной, половина букв так и не пропечаталась и часто приходилось додумывать то что хотел сказать автор. Сначала Вадим решил что так и нужно – все может быть, может автор сам не знал о чем он пишет. К тому же количество опечаток зашкаливало, писал явно неграмотный, ну или невнимательный человек. Когда Вадима отец учил читать, он обращал внимание в первую очередь на правильность написания слов, в пунктуации он и сам был не очень силен. Поэтому, скорее всего, и в этой книге запятые ставились от фени, а тире ставилось когда автор не знал что писать дальше и пока он думал – ставилось тире.

«Если вы увидели во сне крысу – это к добру. Значит будете сыты, и дети ваши сыты будут. Но если крыса была не одна – это ко злу. Значит вас самих употребят в пищу.»

Это и без того понятно – подумал Вадим.

Все возвращалось на круги своя, если бы Вадим знал что давным-давно именно так и зародились все знаки препинания, то он бы, наверное, удивился этому возвращению к «первобытным истокам». Правда с этой концепцией спорили все кому не лень, но эти спорщики давно канули в лету, и там же в этих водах утонули их правила, их изыскания и научные работы.

К тому же, человек, писавший это, явно был взращен на книгах церковного толка, а может и сам был святым отцом.

«Если вы видели звезды Кремля – мой вам совет – не ходите на поверхность. Если вы сталкер – не ходите тем более. Пару дней, отлежитесь, пока все ваши ночные кошмары не забудутся.

Да, и еще, если они пылали – лучше сразу напишите завещание. И никогда больше в своей жизни не поднимайтесь на сгоревшую в аду поверхность…»

Странно – подумал Вадим – и что в этом такого, зачем народ то так пугать, ради славы? Популярности книжки? Те, для кого это работа все равно будут ходить наверх, да только теперь еще гадости в мозгах прибавится. Но дальше шли пояснения, видимо автор догадывался о возникающих у читателя вопросах.

«Ибо есть это порождение ада и тьмы первозданной, и символ союза греха и человека, крови его и головы и ног и рук его, в крови, то есть проклятии, то бишь – в грехе»

Странная концепция – вслух пробормотал Вадим и продолжил читать этот занимательный бред длиною в полсотни страниц. Из-за тента палатки доносились приглушенные голоса, постепенно и они смолкали, только изредка обходивший палаточный городок разбитый в проходах между колоннами на Серпуховской ночной мобильный патруль освещал то одну то другую из них своим переносным прожектором. На растянутых между палатками штормовых оттяжках сушилось белье. Штормов то тут точно можно было не ожидать, впрочем как и вообще порывов ветра.

Странные  тени отбрасывало это белье когда попадало в луч прожектора патруля, поначалу многих новичков это пугало. Особенно после участившихся слухов.

Всем жившим в то время на станции приходилось мириться с ситуацией военного времени, положение осложнялось еще и тем что никто практически не знал откуда и куда ведут многочисленные люки, шахты и главное те из них которые закрыть завалить и заварить было нельзя – вентиляционные – все кто мог в этом помочь теперь были либо мертвы, сожжены в термоядерном пламени и развеяны по ветру, либо уютно устроились в полисе.

«Черная плесень – самый плохой наверное знак который сон может послать его вкущающему, и саамы неоднозначный»

-Оу, так для нас это даже и не сон, уже комитет собрали и решают как с ней бороться. Только что толку от их криков и взаимных упреков.

«Черная словно тьма и прохладная как туннельная тьма она вырастая в ваших снах говорит вам о выборе, о том что его нужно сделать. Да-да именно так, ведь черная плесень – это портал в другой мир. Или в этот же самый – все зависит от тебя, от твоего выбора. Если подойти к ней и посмотреть на неё – что мы видим? Черный провал. И он живой. Он зовет тебя – прикоснись ко мне! И в то же время предостерегает. И не всякий человек увидит что оттуда – из самого центра этого темного пятна – что-то свисает. И стоит к этому прикоснуться, дотронуться до плесени в определенном месте, которое никто не надет – если не будет избран, если сам не сможет увидеть. Тогда он оживет. И начнет поедать дотронувшегося. Срастаться и жрать. Его тело и его душу. А разум объединится на время с плесенью. Не разной плесени – есть одна плесень, она всегда и везде – одна. Вся плесень во всех мирах возможных связана между собой. И черная – выполняет роль портала. Тебе съесть и ничего от тебя не останется здесь а там она тебя родит. Просто информация будет передана о тебе в другой мир. Но мало кто сможет увидеть этот тонкий бесцветный свисающий из центра темного круглого живого провала. Так исчезают люди. Раньше исчезали, мне рассказывали о этих случаях, но никто тогда – в том мире – не знал что происходит.»

-Вот ересь а…

«Особенно опасна так называемая Красная Плесень, она паразитирует не на стенах и сводах туннелей, а в умах его граждан. Обитателей. Нас с вами, дети мои. Сопротивляйтесь красной заразе, не дайте этой дряни свести себя с пути истинного, ни за что – я повторяю – ни за какие обещание не соглашайтесь пускать носителей этой чумы нашего славного метро на свои станции. Сжигайте палатки где они ночевали ибо там могут остаться семена скверны и они дадут свои плоды. И будут они горьки на вкус, и принесут они вам и вашим детям лишь страдания!..»

-Чего?..

Вадим уставший после целого дня в мастерской местного оружейного Кулибина отбросил книжку.

Вот ведь зараза – подумал он – я то решил что серьезная, ну если и не серьезная по крайней мере стоящая вещь. А это просто пропагандистская брошюрка, которых теперь развелось. Только толще и завуалированнее. Это было любимое слово его отца а теперь передалось и ему.

Полог отодвинулся, и внутрь залезла Лена с мокрыми волосами.

 

Посетители оружейных рядов.

 

Рынок был шумный и многолюдный. Это удивляло Вадима раз за разом – казалось все станции вокруг разорены но народ все равно жил обычной жизнью. Все по-прежнему. Его интересовало то что и раньше. Эта странная незыблимость могла пугать или приводить в растерянность, но от этого ничего не менялось.

Они привели в порядок вывеску, забили обратно вырванные доски и ушли вглубь их маленького магазинчика.

-Давно тут не были. Но кто знал, кто же знал что так-то будет.

-Вот ты знал?

Вадим мотнул головой.

-И я не знал. Беда. Она всегда приходит из-за угла и нападет со спины.

-Сволочь она. Беда…

-Но для нас это прибыль.

 

Говорилов, привет, сколько лет сколько зим… постьядерных.

Еще один так похожий на него самого, тоже усатый только на его голове еще остался чуб странно торчащих седых волос.

Как с охотой. Крупный зверь? Много его?

Ты издеваешься да, ну да ладно твой зубоскал на твоей совести…

-Не обижайся я же пошутил. Как там с «кротами»?

Ушли. Все ушли. – Он сказал это почти со злобой и сплюнул. Даже повадками этот старик был похож на Живаго, не того что в книжке а того что любил рассказывать про свой Чернобыль. Именно так странно как оказалось звали этого мастера, Вадим не стал спрашивать почему.

-Крысы толстые закончились остались только тонкие. Ну я думаю – все, привет охота. И ты не поверишь. Вчера видел целую стаю. Они сидят молчат ни писку ни визгу. Не поверишь – прислушиваются к трубам.

Я сам не поверил. Долго ждал. А они сидят как стаю и только носики в полутьме дрожат. Ну я включил фонарь и дал по ним.

И вот… смотри…

Я так скоро без среднего пальца останусь.

-Да не останешься, не пори горячку.

-А что она бьет то?

-Непорядок это.

У тебя ручка стандартная. Может и поэтому, хотя…

-Может, поменяешь на пистолетную? Сможешь? Мне удобнее носить будет. Деревяшка же.

-Ха, деревяшка… – чему-то усмехнулся Живаго, а потом добавил, покачав головой – не поможет.

-У всех бьет.

-Ну, раньше не била.

-Давай я тебе твой ИЖ на ТОЗ поменяю, и все будет нормально, она не бьет. Не замечал я.

-Нет уж, я к своей привык. Только замечу – раньше же не было.

-Не знаю, у меня тогда еще, на «большой земле» была такая же. С английской только. Тоже не сразу заметил как бить по пальцу скобой каждый второй третий дуплет начала. Просто сменил оружие, я тогда разбирал всю её, так и не понял в чем причина. Конструктивные недоработки.

-Длина приклада по руке, что же она бьет.

-Да не в прикладе дело…

Вадим оставил их спорить и вспоминать былое а сам вышел наружу, протолкавшись сквозь внезапно образовавшуюся толпу дошел до схода на рельсы.

«Откуда столько народа?» – Вадима мучила одна мысль и она видимо подтверждалась, уже четвертая прибыла дрезина с кольца и как и предыдущие полная раненых, с вмятинами странной формы, со следами зубов и когтей, иногда словно прожженными на листах металла которыми все челноки спешно укрывали свои медленные караваны.

Когда он возвращался, раздались крики, сменившиеся воплями. Треск автоматных очередей разорвал и без того неспокойный в последнее время воздух. Вадим обернулся. Это было не его дежурство, он был спокоен, но задней мыслью уже готовился сам бежать за оружием. Благо теперь, когда он устроился на серьезную работу, в его самоделке необходимости не было.

Дозорные, кто с колена кто лежа стреляли теперь уже одиночными или двойками явно выцеливая что-то в глубине тоннеля. А через пару минут туда кинулись спасатели. Последний караван, пришедший в этот день с кольца на Серпуховскую, оказался караваном смерти.

 

Когда он вошел обратно в кое-как скроенный из листов и деревянных досок с поверхности магазинчик уже обсуждали патроны, так же поминутно ударяясь в историю. Живаго так и не сумевший всучить своему старому приятелю свой запылившийся ТОЗ теперь убеждал его сыпать не по 2.5-3 грамма, а по 2.3 убеждая его чуть ли не с пеной у рта, что с такой навеской он себе не только плечо разобьет – когда-нибудь оно у него в руках рванет. Тот упирался, аргументируя свою позицию тем что крысы жирные и жир у них особенный.

-Как бронежилет. Дробь застревает, бывает одну даже средненькую приходится догонять. Мне что же в такие дни по всяким мутным туннелям за подранышами гоняться? Силки силками, ловушки ловухами, но они умные сволочи, мелочь вы поймаете, а крупные, а? У которых шкурки в дело годятся? Они не полезут, они умнее многих людей. Обучаемость и не только. Поверь мне – я с ними каждый день имею дело. Эх…

Он чесал макушку, поправлял оставшиеся целыми, пощаженные радиацией волоски и наотрез отказывался сыпать меньше пороха.

-И еще. Они, правда, вчера слушали трубы! Я не ошибся.

-И трубы им говорят, и они их учат не лезть в людские ловушки.

-И не повторять наши ошибки.

-Метро их учит?

-Не знаю. Ну не матери их же. Хотя…

-Отсидись у нас, не ходи в такое время в одиночку.

-Да я это… привык уже. И кто мне будет лекарства добывать? Я пройдусь до Тульских… оружейников… Мож чо помогут.

-Да не помогут они раз я не знаю в чем тут дело. Не ходи. Переночуй у меня чтобы по общим палаткам не шастать. Ворья развелось.

-Да что у меня воровать-то? – Но согласился.

-Вадим…

-А?

-Может и нам послушать трубы?

 

 

 

 

 

 

Ошметки, которые никто не хотел убирать.

 

«Вновь сизый дым горячего ствола…

И ненавистный тяжкий грохот пулемета…

 

От мной забытого и проклятого сна…

Все не могу никак очнуться я!

 

Я Погребенный?  Мне не нащупать даже дна…

В бездонном мире старого и мертвого билета…»

 

Эти слова были выведены паяльной иглой, а может и раскаленным ножом на деревянной рукоятке автомата. В нем перекосило патрон, в рожке еще было их пятнадцать. Ровно половина. Его подобрал Вадим, он лежал в мусоре рядом с истлевшей кучей шмотья и кусками гнилого мяса. Видимо, тут ночевал тот, кто съел его хозяина.

Они отбивали станции кольцевой одну за другой. Сносили расползшиеся полчища мутантов с поверхности с легкостью, которой никто и не ожидал. После того ужаса, которого натерпелись все кто хоть как-то был связан с Павелецкой, хоть обычными туннельными переходами хоть технологическими, даже те кто имел общую вентиляцию. Как с ужасном осознали на Крестьянской заставе, в Китай-городе и даже на отдаленной Площади Революции – вся вентиляция Метро была спроектирована изначально не так как функционировала ныне. В случае выхода из строя фильтров, что получали воздух из вентух на поверхности оставались запасные тонкие нити вентиляционных шахт, что тянулись, словно паутинка по всему метро, они позволяли черпать воздух забирая его от соседей, наверное, план показался кому-то в свое время гениальным почти и универсальным, они строились позднее, в те годы, когда повсеместно начали устанавливать гермоворота и еще позднее, когда поняли что ядерная война – не единственно что может обрушиться на страну. В результате такого внепланового изменения чертежей не сохранилось, то есть они конечно были, почти наверняка были и на Лубянке и где еще в сейфах, только не в метро и искать эти оплавленные сейфы никто уже не мог, даже если и знал где именно хранились эти документы. Теперь в метро оставалось с каждым годом все меньше людей, работавших там раньше и то лишь немногие из них знали эту систему, тем более меньше – сталкивать с её эксплуатацией. Тогда-то они не работали, их перевели на «боевой взвод» закрывшиеся за миром гермы. В конечном счете все эти изыскания инженеров пытавшихся улучшить метро свелись к одному – теперь можно было ожидать появления загулявшей по такой вентшахте твари где угодно, хоть на противоположном конце метро. Мало того, они вполне там себе хорошо устроились, свили гнезда, паутинку коконы что могли умели и заимели потомство, размножались они там с большой охотой иногда вылезая в основное метро чтобы найти себе пропитание. Наверное этим можно объяснить, отчасти конечно, в десятки и сотни раз возросшее в последующие за войной Красных с Ганзой годы число пропавших без вести людей, в том числе прямо посреди мирно спящих станций.

Монстры съедали не всех, они не люди ведущие постоянные бессмысленные войны, им было достаточно пропитания и прекрасно. Люди растили свиней и грибы, жрали их убивали друг друга, но кушать трупы эти брезговали, правда уже в те годы брезговали не все. А то что развелось у них над головами, за стенами и под мраморными полами, кушало их.

Постепенно они расселялись из вентиляции в технотуннели отбивая их у людей, трубы бесконечными жилами тянувшиеся в этом гигантском организме тоже могли приютить некоторых из них. А потом настала очередь природных пещер, которые уже были, постепенно промывались грунтовыми водами в породе и копались множившейся на людском рационе фауной.

Нет, там уже что-то жило и до этого времени, окромя крыс, и теперь это помаленьку или вытеснялось или приспосабливалось к гостям с поверхности. Происходило тоже что и с Каспием в конце двадцатого века – приходили новые чужие виды, и их было много, и они шизели от открывающихся тут перспектив, они прекрасно приживались к незнакомым условиям демонстрируя просто чудеса приспосабливаемости. То есть дело было не в качестве а в количестве.

То есть появился еще один угнетающий фактор популяции человека в Московском Метрополитене. Помимо радиации, грунтовых вод, голода, разрухи преступности перераставшей в маленькие войны и тому подобного.

 

 

Символ метро и шанс на спасение.

 

Они вернулись с поверхности, уставшие, покрытые слоем пепла и пыли. Их как обычно сразу вели на обмывку, дезинфекцию, а потом к врачу. Шесть сталкеров с поверхности возвращались на немирную Динамо. Или скорее не смирившуюся с той печальной судьбой, с которой смирилось, по ходу дела, уже все остальное Метро.

-Мы выберемся! – Это была любимая фраза в первые годы. Которая потом сменилась на более скромную:

-Нас спасут! Мы дадим о себе знать.

Гик был первым, предложившим эту идею. Она была воспринята на ура всеми свободными сталкерами Динамо и соседней с ней Белорусской.

Теперь каждый день, вот уже полгода на поверхности работали несколько смен. Поначалу не все принимали это как данность – то, что сталкеры вместо поиска необходимых для выживания вещей делают что-то иное.

Они нашли четыре танкера, полные горючего они были далеко от ударной волны во время апокалипсиса, по-настоящему далеко – за стеной здания которое устояло. А может и не было этого взрыва, ведь Москва так хорошо сохранилась, наверное, использовали тактическое ядерное и добивали столицу Родины бактериологическим ковровыми бомбардировками.

Топливо не пропало, не выдохлось – это они проверяли ежедневно, вся станция им жила и не один уже год.

Но было что-то еще. Мечта задумка – выбраться или дать о себе знать, и созрел план и начали они его претворять в жизнь.

 

 

 

 

 

Тварь рвала людей, она словно пыталась задеть всех одновременно. Крики и визг не поймешь где людской, а где кричала эта тварь и грохот, стихающий вдали и запах, как же она воняла – все это накрыло Вадима. Он оттолкнул Лену назад и остановился, не зная в тот момент что делать. Уже через секунду он рванул из сумки рукоятку обреза, но он зацепился чем-то, как-то – наверное, эти два слова полностью отражали то что происходило тогда у парня в голове. Мелькнула мысль стрелять сквозь ткань но тут же две мысли, словно раскаленные иглы пронзили пытающийся думать быстрее разум – там люди, он их заденет отсюда и вторая – в сумке КПК, он заденет и его.

Глупо, наверное, но в тот момент они были для него равнозначны.

Люди на посту начали разворачивать пулемет, схватились, один обжегся, видно волновался очень, и схватил за ствол. Вадим даже не смотрел туда он в этот момент шаг за шагом отступал назад а из-за спины смотрела Лена.

Люди бежали от пропускного поста. Один кричал путая слова на нескольких языках, второй кричал путая слова с матом.

Первый упал и начал стрелять одиночными выцеливая тварь среди толпы, люди падали, задевали друг друга метались, словно не понимая что нужно банально бежать в рассыпную.

Второй все еще кричал и бежал к ним.

-Лежать! Блять да упадите вы! Ложитесь все. Я же вас задену.

Но его никто не слышал, а если и слышал – никто не собирался ложиться плашмя перед этой тварью, наверное каждый понимал что лежа он ничего не сможет сделать, наверное это инстинкт сработал – лечь, значит сдаться, значит умереть – все пытались бежать, это было то самое броуновское движение молекул.

Человек подбежавший уже вплотную прокричал пару богохульств и открыл огонь очередью по твари сквозь толпу словно со злости уже не разбирая попадет он по кому или нет

 

Его потом посадили для приличия, но новое коммунистическое правительство было не совсем уж тупым, как могло показаться постороннему,  и на следующий день всех кто не работал в эту смену, согнали и посреди станции устроили учения. Человек с повязкой кричал:

-Ложись!

И все должны были упасть меньше чем за секунду. Если кто мешкал – тому два наряда с свиньями в обнимку  вне очереди вне зависимости – ребенок то или старик.

Даже беременных женщин выгнали, правда, их всего на станции было две, когда все падали двое стоявшие рядом падали вместе с ней – один под ней, другой помогая.

Смотря на все это веселье, можно было подумать, что коммунистическое правительство и впрямь не очень уж плохая вещь. Смотря, с какой стороны взглянуть, конечно.

 

Правда как только собрали отряд сталкеров для выхода на поверхность и поиска милицейский участков для разграбления и других мест где можно найти оружие его сразу амнистировали и выпустив послали со всеми наверх. Тогда Вадим узнал что раньше он тоже был сталкером да зарекся ходить наверх после того как однажды задневал там в одном доме и сначала его что-то или кто-то чуть не сожрал а потом врачи тут долго выкачивали из него рады. И выпустили его только когда он скрипя сердце согласился опять лезть наверх.

Присягаю красному знамени, готов служить сталкером пролетариату не жалея яиц своих и чужих. Так и сказал. Звали его Мантис. Странное имя, скорее всего прижившаяся кличка.

 

 

Режь!

Сало пахнет

Да не пахнет, режь тебе говорю

Теперь на красных станциях, я так понял, нам лучше не появляться?

 

Он рассмеялся.

Что смешного? – Что-то изменилось в голосе Дудуна.

Да, ниче, – все еще продолжая смеяться Маер.

У Дудуна никогда почему-то не было своего ножа

Многих это напрягало и неслабо, окромя самого Дудуна

Зачастую он начинал говорить о себе в третьем лице. Всем становилось жутко сразу.

Многие за глаза считали его каннибалом. А другие знали что он был до войны клоуном.

Из цирка на земле, которая все дальше уплывала в прошлое и обрастала мифами.

Но это если посмотреть в подзорную трубу.

Никому не хотелось тратить на э

Ту гадость минуты своей жалкой и никчемной но единственной и все же довольно ценной и короткой жизни.

Все любили слушать, чтобы прогнать тьму, никто не любил размышлять. Это сгущало тьму.

Пальцы у Дудуна были такими сильными, что он мог отрывать куски мяса и так, многие это тоже понимали. С ним ходили на поверхность но только те кто знал его достаточно хорошо, чтобы быть хоть капельку уверенным что при случае он ими не позавтракает.

Даже каннибалы верят в дружбу. Может и верят. Может и нет, но дружить они дружат.

 

 

Маер зачастую вел себя как мальчишка.

Ребенок словно и это при его внешности.

Смеялся часто и зачастую другие не видели причины, но так искренне он это делал.

Но это не мешало ему так же весело при случае убивать. Казалось даже – не думая особо.

Наверное поэтому многие считали что у него нет совести.

Они пришли сюда вдвоем, Маер и Хантер. Но остался тут только более молодой.

 

Я все думаю это эксперимент Лейбера и Славянова с Полиса.

-Красные что ли?

-Угу, – он жевал кусок сала. – Кто-то, из бывших коммунистов однажды проснувшись, почувствовал тягу на грани со смертью к возврату тех дней.

 

 

-Дрожат?

Вадим улыбнулся в темноте. Но ничего не сказал, только плотнее сжал оружие в руках.

-Это адреналин, так всегда, пока не привыкнешь. Сначала он как форсаж а потом отходняк, это наркотик. Нужна привычка, а у тебя почти передоз был. Я раньше врачом был. Теперь вот пригождаюсь потихоньку.

 

 

 

 

-Говорят, в третьем раунде на поле бывал дьявол.

-Там всего два раунда было!

-Но был еще и третий – только для болельщиков.

-Не понимаю – тогда кто же на поле.

-Он.

-Один.

-Без игроков. Только он стоял и наслаждался игрой, которой не было.

-А знаешь, почему так?

-Потому что за пять минут до конца игры на поле появлялся бог!

-Так наша мена подходит, туши и пошли. Только потуши в этот раз при мне.

Он затушил сигарету, и два бойца отряхивая одежду, медленно двинулись во тьму.

Внезапно он развернулся, и сделала какой-то знак.

-Он был там, это не байки о минувшем, я там бывал еще пацаненком. Мне рассказывали и я поверил. Там на стадионе, а не в храме можно было найти его!

-Их обоих! Говорят, бывали матчи, когда они были там вместе!

-Они тоже были Болельщиками!

Он почти прокричал это, а потом развернулся и ушел с тем, со вторым.

-И больше их не видели так?

-Говоривший как-то дернулся. Кто-то рассмеялся, но сразу смолк.

-Нет, в том то и дело видели. Но только его одного. Он один вернулся.

-И в то же время не он.

-Как это не он. Так он или нет.

-Тут только одно, или он или нет. Вы его осматривали хоть.

-Не в этом дело, ты не понимаешь, он был ранен, но не в этом все дело.

-Так в чем же не томи?!

-Знаешь, как бывает – человек уходит на несколько часов, а возвращается словно другой. Я не верю, что даже жизнь так может изменить человека. Ну, может если несколько войн. Я не знаю. Честно. Он уже был не таким как прежде.

-Он стал мало говорить, а когда говорил – лишь отрывисто, и то если его спрашивали. И дело даже не в этом. Понимаешь – это чувствуется, когда ты какое-то время пробыл рядом, прожил, словно в артели с ним, ел из общего котла и говорил и слушал, слушал, слушал его. А тут все – как обрезало. Он изменился, понимаешь.

-Может это мой бред, но я после этого боялся к нему поворачиваться спиной.

Кто-то рассмеялся, но смех опять оказался странный.

Из-за спины вмешались:

-Боялся за свою жопу чтоль.

-Может и за задницу. – Спокойно пробормотал рассказчик.

-А может оно заразное. То, что изменило его, словно не человеком, а машиной сделало. Вот как мой автомат.

-Словно. Я не хочу таким становиться, ведь если вдуматься – это как смерть. Ты можешь думать говорить, но ты ничего не чувствуешь

-Так откуда ты знаешь, что он ничего не чувствовал.

-Да. Ты с ним хоть поговорить пытался?

-Вот в том то все дело. Понимаете – боялся. Боялся что расскажет.

-И я таким же стану. Его вроде кто-то расспрашивал, а он молчал. И я все равно боялся, что именно мне все расскажет.

 

-Я как сейчас помню, он раза три говорил, тогда что Бог тоже футбольный фанат, только занятой, а Дьявол любит не саму игру, он просто любит играть и веселиться. Ему плевать кто прав кто виноват, кто выиграет матч всей жизни, а кто сгинет, он всегда после и он всегда наслаждается.

-А все дерутся.

-А еще он говорил  – любое дело доводи до конца, ведь не знаешь что там в конце тебя ждет, а тебе нечего терять, ведь если есть что – лучше не делай, лучше береги.

-Я думаю после того как он вернулся, он уже так не считал.

-Мне просто страшно было вот и все.

 

 

-Неслышимые

-Знаешь кто они?

-Это твари что лезут на станции. Самые дальние. Те, кто приходят первыми. За ними и другие, но эти всегда впереди. И они…

-Они неслышны. Не пахнут. Снаружи, по крайней мере.

-Это жутко…

-Как они могут быть не слышимы?

-Понимаешь – если ты постоянно слышишь один и тот же звук, он изымается мозгом из твоего слухового окружения. Чтобы не отвлекал. Удары сердца передаются по костям, мы всегда их слышим. Я знал – там, на земле – девочку, которая впала в кому. Вот так просто впала в кому. А знаешь в чем причина?

-У неё была аллергия, слуховая, на удары человеческого сердца. Она говорила, еще своим родителям – что ей жутко неудобно. И она ничего с этим напряжением не может поделать. Говорила – жутко неудобно слышать этот звук, как будто в глубине тебя что-то противно скребет глухими ударами, как ногтем по доске, словно воротничок который жмет, но снять ты его не можешь. А во сне видела, как её сердце выворачивается от напряжения наизнанку. И ей становится легче.

-Ты понимаешь?

-Она умирала во сне. Это было стремление организма уйти от навязчивых звуков. И ей от этого было легче.

-Её эти идиоты водили к психиатру.

-Бред.

-Да, я был там, она дышала через трубку. Я уборщиком работал, мне рассказывали эту историю.

-Может, лгали…

-Я еще фельдшером подрабатывал и смыслу.

-Парень, ты слух, что я скажу – я думаю, они неслышимы, потому что имитируют движения сердца – дробные удары. И человеческий слух их убирает автоматически. Это как то, что мы видим. Или точнее как мы это все видим. Ты же знаешь, что мы люди все видим перевернутым. Но нам удобнее так и глаза научились.

-Он ткнула пальцем Вадиму в лоб.

-Мозг. Твой мозг научился мальчик.

-И ты все видишь, как видишь. А тут слышишь – словно краю слуха и все, появляется и исчезает. Чуть повернул голову – слышишь что-то. И опять. Блин фонари нужны. Мы тут без освещения сгинем скоро.

-Так не крайняя же. Близкая у вас к центру.

-Так крайние уже все сожрали давно. Уже полгода как.

У Вадима что-то поднялось и сразу опустилось. Его Нагатинская была дальше чем та станция где он находился. Дальше от центра – смерть.

Он повернулся и посмотрел в палатку. Там тени играли танцем. Свет был слабый. Лена играла или показывала что-то Юле. Юлей звали сестру человека приютившего их. Она была на год моложе Лены. Но слабо развивалась. Не умела читать. Работала со всеми. Она не была идиоткой или мутантом. Просто что-то не так было – не могла слова вязать. Буквы знала – все и английские даже, а читать не могла.

 

По метро пронесся слух о чем-то ужасном, случившемся на одной из соседних станций. Что-то пришедшее с поверхности – говорил один челнок, спешно пытающийся хоть как-то кому-то всучить свой, по всем законам рынка моментально обесценившийся товар, чтобы налегке рвануть на свой качалке дальше. Другой убеждал всех, что все в порядке, надеясь все же не обанкротится на этом несчастье, но его уверенные речи, которые должны были убедить людей что все хорошо убеждали их как раз в обратном. Кто-то говорил о Павелецкой, кто-то о Новокузнецкой. Кто-то вообще – о Таганской и тех что за ней. Но все сходились в одном – станции эти все пали и скоро то что там доберется и сюда. Поэтому нужно двигаться, не переставая как от напирающей воды они уходили все дальше и дальше. А вслед за ними тянулся и народ. Слухи о мутантах до самых последних минут оставались слухами, пока очередной отряд разведчиков, сформированный озабоченными властями станции уйдя на две сотни метров не вернулся потрепанным словно на фронте красных с Ганзой побывал. Ребята с порванными икрами, рассеченными лбами и сломанными ребрами, все с расширенными зрачками, подобно заправским психоныряльщикам древности убеждали тех кто оказывал им помощь равно как и свое суровое начальство что это был уж точно не человек и не крыса.

-Оно большое, шире чем рельсы, хорошо Васек заметил, он всегда был глазастый, всегда…

-Эта тварь неслась по рельсам так словно мы мишень её, издалека нас заметила падла…

-Она там и осталась и Васек с Игорем, блин если не верите – сходите посмотрите – мы по ней по два рожка каждый разрядили. Ну не могли мы промахнуться. А она бежит и бежит. Скачет так, подпрыгивая и смотрит. Глаз не видно, но чувствуешь что на тебя смотрит. И бежит. И все – понимаешь – не остановишь ты её. Она добежит. Эти пульки они как от стен от неё рикошетировали.

-Ну не могли же мы так маху дать и промазать. Нет, не могли. А она бежала и все…

-Я больше никуда не пойду с 5.45, они просто бесполезны.

 

Телефонные и телеграфные провода тогда только начинали тянуть. Стандартные системы связи метрополитена по непонятной для многих, но не для всех причине вышли из строя еще в Тот День. И приходилось тянуть новые, но все это требовало знаний и времени, пока станции только начинали жить всегда были вопросы поважнее. В общем – ничего не изменилось. Это была по прежнему Россия Матушка, у которой оставалась одна большая проблема. А точнее две – дороги и связь.

 

 

Черт, давай, давай ход! Ограничители же сняты!

Если они столкнут её с рельс, мы все умрем!

Это был какой-то кошмар.

Вся станция была охвачена паникой, это была первая наверное масштабная атака мутантов на последние подмосковные человеческие поселения. Но далеко не последняя, хотя в тот момент казалось что кошмар, ужас третьей мировой оставшийся казалось позади, вновь вернулся запущенным в прошлое бумерангов и то что неслось оттуда, обратно было настолько ужасно что человеческое сердце не могло выдержать этого. Жить, существовать рядом с тем что реальностью быть не может а только горячечным бредом или ночным кошмаром ребенка.

Дрезины было две. Одна мотто, в которую и вскочили Вадим с Леной и им очень повезло что там оказался за пулеметом Грабовски. Он кричал от счастья, ну еще бы патроны то не его – подумал на секунду Вадим и сам пришел в ужас. Никогда не знаешь какие в этот момент мысли полезут тебе в голову. Когда ты уже сделала все что мог и теперь от тебя мало что зависит. Это ужасно но так привычно на самом деле. Ты наблюдатель. Жутко и неправильно.

-Не поднимай головы.

Он просто вжал её в металл и сверху кинул свой рюкзак.

Резкие очереди разорвали тишину станции. К ним еще бежали люди но мотор уже заводили.

Та дрезина, которая была ручной уже неслась по рельсам, сразу пять человек жали этот рычаг, они наверное тогда поставили рекорд скорости. Поставили бы…

Пулеметная точка на противоположном конце станции не сдавалась до конца. Наверное потому что твари что неслись потоком по тоннелю просто игнорировали её до самого конца. Они просто перепрыгивали на людей у пулемета, вспарывали мешки с песком своими когтями и неслись дальше .

Словно что-то гнало их из туннеля. Может стадный инстинкт, а может и нет.

Но наверное никто в этот момент ни о чем таком не думал. Они развернули пулемет и росчерки трассирующих выстрелов рассекали станцию, пули рикошетировали от стен раскалывая плитку, было ощущение словно те кто был у пулемета сошли с ума.

-Они стреляют не туда!

Грабовски лишь улыбнулся, словно он о чем-то догадывался и это его чертовски веселило. Он сжал гашетку так что Вадим вспомнив этот звук закрыл руками уши. Он ведь был в полуметре от крупнокалиберного пулемета.

-Лена закрой уши и не высовывайся.

Вадим пропустил тот момент, когда двигатель наконец заработал и дрезина тронулась, он подумал что его что-то схватило сзади и тащит со станции. Все было как во сне. Как в кошмаре. Он еще обернулся и только тогда понял что они так и не набрав полную дрезину людей несутся по тоннелю а за ними с резким бьющим по нервам визгом перекрывая рев мотора скачут странным прыжками две твари.

И опять этот звук. Он эхом отразился от стен и вернулся в Вадима уши. Парень стиснул до боли зубы – удары выстрелом тяжелого пулемета отдавали в кости, зубы бились об друг друга, ощущение было словно они все с дырками, эта невероятная зубная боль.

Может тут дело не только в грохоте выстрелов?

Вадим только сейчас подумал над этим. И оторвав с невероятным усилием руки от головы, нащупал свой обрез. В этот раз он словно из кобуры с легкостью был извлечен из мешка. Голова раскалывалась. Последней вменяемой мыслью Вадима было – это точно не звуки выстрелов.

Он не видел что стало с их преследователями – наверное Грабовски все же уложил их, но когда Вадим повернулся к нему то просто испугался. У того по лицу текла кровь. Его глаза были словно у психа и он по прежнему сжимал в сведенных судорогой руках странную конструкцию.

Она напоминала пулемет и в то же время это был не он. Вадим пригляделся и только тогда понял что это.

Он хотел крикнуть, чтобы Грабовски бросил, но горло словно ножами заткнуло. Он не слышал ни голоса своего. Он ничего не слышал, прямо как в прошлый раз. Словно его опять контузило. А Чудовище, маскировавшееся под пулемет текло, оно меняло форму и срасталось с руками окаменевшего спецназовца.

В том что Грабовски из спецназа мальчик больше не сомневался.

Его лицо пылало а глаза горели словно у демона. На груди звенели ордена а погоны на плечах были ослепительны. Что-то запредельное злое было во всем его внешнем виде.

Лена! Она задохнется! – Эти мысли словно растворялись в чем-то вязком и приторно тошнотворном, как глицерин. Потом что было он не помнил. Тишина успокаивала.

-Как хорошо снова закрыть глаза. Блин, люди вы не представляете как это прекрасно. – сказал он вслух. И подивился чистоте своего голоса.

-Да, сынок это то что не каждому доступно в этой жизни. Будь счастлив мальчик мой что ты в этом мире живя, все еще не разучился это делать.

Он не мог открыть глаза. Но страха не было. Так спокойно – ничего не видеть и не слышать.

А куда – не туда? Мальчик – мА-альчик. – голос словно вращался вокруг то уходя то приближаясь. Такой веселый и издевательский. Мальчик ты что знаешь кто и когда и куда должен стрелять? Зна-ешь. Это проблема меня тоже волновала. Но я нашел ответ. А ты – нет.

Голос словно извивался вокруг. Веселый на грани злого смеха.

Кому когда куда стрелять. И главное – зачем? И может тоже важно – по кому?

Ха-ха, мальчик ты такие вопросы задаешь, прямо философ.

Нам никогда не говорили почему мы должны туда стрелять. Куда? Кому? Зачем. Стрелять!

Просто стрелять! Как рыбалка! Ловить! Ты скетчер – ты ловишь волну! И вперед, нагнул голову и вперед! Стреляй!

 

Голос покружился вокруг еще немного как муха, шершень который никак не решится – ему садиться или нет. Покружился поиздевался и улетел, постепенно стихая вдали.

Когда Вадим открыл глаза он лежал.

-Вот у тебя в руках пулемет. По кому ты будешь стрелять?

-Во все что движется! Пра-авильный ответ!

Вадим мотнул головой отгоняя этот бред. Лучше бы он попытался только это сделать. Голову словно прошило острой раскаленной иглой.

Мозг же не может чувствовать боли. Там нет нервных окончаний.

Интересно откуда это. Где же он это слышал. Наверное у Яшина.

Он чуть не рассмеялся. Вот он и ошибся. Придет и расскажет ему, что нифига – может и еще как.

И тут он вспомнил что станции и Яшина уже нет.

Напрягая глаза попытался разобраться где он. Почему ничего не видно. Просто глаза оказались расслабленными. Расфокусированными, и чтобы опять посмотреть перед собой пришлось приложить усилие, отдавшее болью в затылке. Но зато он начал видеть. Но не обрадовался тому что увидел.

Перед ним был явно потолок, весь черный, закопченный и выщербленный словно тут на радостях палили в воздух.

Странно, он что так и лежал с глазами с носу. Или как они у него там были. Глупее ничего не придумаешь. Бред. Все полный бред.

Воспоминания о прошедшей ночи всплыли как-то совсем уж внезапно, от чего Вадима дернуло словно он попал под не заизолированный кабель, а такое уже случалось в мастерской у Яшина.

Он попытался сесть, но ничего не вышло. Странное состояние – когда ты отдаешь казалось приказ себе подняться но ничего не происходит.

Он же чувствует тело. Так ведь? Или нет?

Ему понадобилось время чтобы понять – он просто привязан. Так глупо, но он привязан к койке где лежал. Первой мыслю было что он попал. Причем конкретно. Все мысли начиная от разговоров про красных и Ганзу и идущую теперь войну до баек о каннибалах и сатанистах закружились у него в голове но страха особого не было. Наверное он еще не отошел от вчерашнего.

А это было вчера? Вадим не помнил сколько он тут лежит.

Через неопределенно время, которое Вадим провел в размышлениях об одной просто вещи – как ему выбраться если он не только привязан но и почти ничего не чувствует. Все словно плыло перед ним – и потолок и слабенький свет наверное самой тусклой лампочки в Метро.

Он видел как она горит – красновато-желтый витой вольфрамовой нитью извивается, такой тусклой что можно на ней смотреть и чувствовать жалость.

Вадим понял что так ничего не изменится и изо всех сил мотнул головой прогоняя это наваждение. Еще более сильная боль пронзила затылок и он опять потерял сознание. Наверное так, он чувствовал как погружается в тот же вязкий глицерин. Это было еще более странно – знать что ты теряешь сознание и все равно терять. Он не знал что такое нокаут, даже слова такого не знал, слышал возможно, но значения не знал. Это как осознанный сон – знаешь что спишь но не просыпаешься от этого.

Понимания?

Те голоса звучали вдали он их теперь не слушал.

Просто шел по рельсам, все дальше и дальше от них.

С каждым шагом все больше погружаясь во тьму, в такую долгожданную тишину. Можно было подпрыгнуть если хочется, взлететь или идти по потолку, свесившись вниз, наверное он нечаянно так и сделал и теперь рельсы были над головой, но это ничего не значило, с каждым шагом он все дальше уходил в спокойную гавань неизвестности и тьмы.

 

Дерево, которому суждено сгореть.

 

Лена росла закрывшись от других людей. Это был наверное инстинкт – спрятаться чтобы не заметили. Мимикрия, красивое словно которое однажды было при ней произнесено. Она поняла его смысл, словно оно всплыло откуда-то из глубины, свой, только её смысл этого просто и красивого и в то же время такого грустного слова.

Это значит прятаться скрывать, вечно притворятся и на что-то их ловить.

 

 

Понимаешь, я был там, я летал над ними и опылял эти гребаные полня. Блин еще пацаненком как ты, был самым молодым пилотом. У отца была машина, она потом досталась и мне.

Они убили отца. Суки, ты понимаешь – он просто работал, а они его убили. Я не помню деталей. Не люблю детали.

Не говори мне о деталях!

-И не собираюсь.

И хорошо.

Бывает так, не хочешь знать детали.

Просто убили.

А потом я летал и опылял эти их плантации.

Там туман

Он делает знаки руками. Вадим смотрит и пытается понять.

Такие. Блин.

Пацан ты знаешь что такое туман?

Пар?

Да.

Блять.

Очень много много пара.

Он взял странную сигарету зубами так словно это был ржавый гвоздь.

Ты не представляешь.

Чего?

Там поля, но на них мне нассать. Я даже специально мочился в баночку и выливал это им на голову когда пролитал на аэродромом. Блять, они наверное думали что это дождь.

Кислотный дождь, ты представляешь?!

И он рассмеялся.

Это было неплохо. – Улыбнулся Вадим.

Это те которые убили твое го отца.

Я не знаю. – в голосе у него было что-то нервное, и просто сверхнапряженное, словно он пытался расслабиться с каждым словом но ничерта у него не выходило.

Ты не видел тех туманов, это как облако, оно утопает в земле, там подомной джунгли. Мать, зеленые. Ты тут часто видел зеленый цвет? Во, я, а я знаю что это такое.

Кстати как тебя зовут парень?

Вадим.

Он протянул ему Вадиму руку:

-А я Женя. С отцом до всей этой хрени жил. Без отца то есть. Он летчиком был, ну ты уже понял. Я тоже – как-то медленно произнес он и опять посмотрел вперед. Да так что Вадим обернулся чтобы узнать что же его настолько заинтересовало. Позади была тьма. И ему вспомнились слова Мазетофа что если обернуться ты видишь свет, даже в кромешной тьме ты всегда что-то видишь. Если хочешь ощутить полнейшую тьму – не оборачивайся – она будет там, позади тебя. Она всегда позади тебя. И ему подумалось – может этот странный человек научился видеть ту полную тьму, которую нельзя увидеть если обернешься которая всегда скрывается за твоей спиной. Наверное её, именно её он так боялся когда был маленьким. Ту что всегда сзади. Поэтому засыпая семилетним пацаном к палатке он каждый раз проверял все ушла, даже заглядывал под рваный матрас. Чтобы не осталось мест куда он не посмотрел это успокаивало Вадима и он засыпал. И он не помнил момента когда перестал этого делать. Наверное лет в десять. Просто устал – ему надоело и он махнул рукой – а будь что будет. Заползет туда что и ему все равно.

Посмотрит. По ситуации что-нибудь придумает. Как быть ему с тем что живет всегда позади него. Может и не появится никогда это перед ним.

 

Крысиный пир.

 

-Уходите!

-Чего?

-Бегите придурки!

В первую минуту могло показаться, что прорвало плотину. Только не было тут плотин никогда и грунтовые воды не могли набрать такое давление.

Серый прилив из туннеля для стоявших на перроне станции походил на волны черных нечистот. Они издавали жуткий писк пополам с визгом. И топили под собой рельсы, было что-то запредельно жуткое в невозможности такого огромного количества существ бегущих единым потоком.

Эта масса.

Крысы.

Еще одна станция пала. Серая, как крысиный мех и пищащая прям как крыса мысль забилась в норку совести и не хотела оттуда вылазить. Нужно бежать – что тут поделаешь. Не по головам бежать, но бежать. Черти а, да что же тут поделаешь. Крысы, их так много – автомат, патронов так мало и какой к черту толк от него.

Все спасались как могли а это означало панику. Визги женщин и вопли мужчин слились в один сплошной жуткий хор, от которого все внутри у Леси взбунтовалось. Все нутро, все что было внутри ребенка кричало и визжало вместе со всеми требовало только одного – бежать!

Вскочить и бежать, или хотя бы что-то, но делать. «Нельзя сидеть на месте!» – Эта мысль пульсировала вместо сердца в те минуты. «Ты должна, обязана что-то предпринять!» – она сопротивлялась этому порыву всеми своими силами. «Там гибнут твои мама и папа, ну беги куда-нибудь, спасай их или убегай, но не сиди ты тут сжавшись в обнимку с сестрой! Так вы точно не спасетесь!» – Словно тот внутренний взрослый, о котором она никогда раньше не подозревала взял вдруг верх над ней и теперь командовал, снова и снова с жутким воплем на грани визга с перекошенным лицом полным панического ужаса, он в то же время говорил правильные вещи. Она бы его послушалась в другое время, но не сейчас, в эти мгновения чувство что этот странный жуткий голос лжет росло, она не доверяла вот таким истошным перепуганным взрослым, даже если они говорили такие правильные понятные вещи.

Писк и возня, глухой шум, напоминающий рокот, словно вода бежит по тоннелю, все эти звуки стихали вдали, унося с собой последние человеческие крики. Теперь они доносились уже из тоннеля, наверное кто-то успел сесть на дрезину и теперь пытался на ней спастись. Леся представила себе эту картину и сразу же захотелось закрыться от неё, но один раз возникшая перед глазами она никак не хотела уходить. Люди карабкаются по металлическому остову, пытаются отбиваться от крыс руками и ногами, стреляют в них из ружей и бьют в серую массу прикладами. А крысиная волна изгибается и всплески, похожие на протуберанцы на солнце поднимаются оттуда и кусают людей на дрезине. Откусывают от них кусочки и снова падают вниз, люди сбрасывают тех крыс что зацепились за одежду и снова продолжают сражаться, обливаясь кровью с остекленевшими глазами, полными отчаяния. Ведь их корабль тонет, дрезина ползет уже еле-еле, крысы уже со всех сторон, по щиколотку, по колено и вот они сминают их своим потоком. Огромные вожаки стаи поднимаю вверх свои мохнатые носы, а весь поток спешит дальше, догнать сбежавшую на своих двоих еду. Волны крыс разбиваются, подпрыгивая а иногда взлетая под натиском бегущих сзади, обычные маленькие крысята действительно напоминают те смешные нарисованные фонтанчики, когда на пути у них стоит такая глыба серого меха. Леся помнила ту фотографию, она была черно-белой, а точнее серой как крысиная шерсть, фотография солнечной активности из старого познавательного журнала, который лежал под столом у них дома, и который она иногда брала, когда делать было нечего. Там было много картинок, она спрашивала отца – «Что это?», и он каждый раз находил время, чтобы ответить.

Папа?

И опять её мысли ушли в сторону по самому простому пути – по пути фантазий. Она слышала вдалеке отдельные выстрелы и крики, теперь уже приходилось напрягать слух чтобы их услышать. Она знала – там бегут самые молодые и быстроногие, пытаясь найти спасение на станции Сокол, где она была с отцом два раза, они ходили по рядам, он купил ей две книжки, а потом показал местную «скотоферму». Там были страшные свиньи и странные длинноногие куры. Леся тогда вытянула свой маленький пальчик и сказала – «Не такие как наши». Отец рассмеялся.

Тех, кто бежал по тоннелю медленно уже поглотила волна, тех, кто убегал быстро – скоро нагонит. Крысы бегают быстрее человека – это закон и с ним ты ничего не поделаешь.

У них и раньше случались нашествия крыс, но в тысячи, десятки тысяч более слабые, и даже тогда они вызывали омерзение, даже порядочный ужас. Но теперь…

Раздался взрыв, словно в туннеле подорвали снаряд, глухой, будто бы метро взяло и пукнуло, только громко. Леся в темноте улыбалась закрывая по привычке лицо потерявшей сознание сестры. Она ничего с собой не могла поделать, но мысли о маме с папой уходили назад как и любые привычные мысли а изнутри поднималась странная дрожь. Она упала навзничь и тихо засмеялась.

Астра пошевелилась.

 

Они провели в шахте вентиляции все ночь, а может это был день. Астра хотела пить и порывалась уйти, Лесе приходилось закрывать ей рот мокрой, холодной рукой, которой она до этого держалась за ледяную арматуру чтобы не сорваться и не покатиться вниз, туда глубже где постоянно что-то капало.

Постоянно слышался визг и писк почти на грани слышимости, каждый раз Лесе хотелось выглянуть и посмотреть что стало с их домом, но каждый раз этот звук заставлял её сжаться в маленький комок и вернуться обратно. Ей казалось – и не без оснований – что крысы еще вернутся. Как только они закончат свой путь туда – ведь так – они повернут и побегут обратно. Доедать, то что они оставили несъеденным. То есть их с Астрой.

 

 

 

 

О том как тьма спасает наши жизни.

Мазетоф говорил что в той части мира куда никто не смотрит сейчас спокойно могут нарушаться все известные нам законы, но профессор с которым он тогда беседовал. Если это можно было так назвать, выглядело это скорее как спор с пеной у перекошенных ртов на грани мордобоя, правда это в какой-то мере разгоняло тьму вокруг собравшихся у костра. Хотя наверное тоже глупость еще та была. Эта тема их спора.

Он всегда все сравнивал со старыми компьютерными играми и это окончательно выводило профессора из себя.

-Там когда ты не смотришь – мира нет, он лишь условный, набор информации о нем и все.

-Стоит тебе повернуть голову – и вот он встает перед тобой. Или внутри тебя?

-Так физики же это доказали!

-Мазетоф не гони, это просто животные инстинкты, это просто механизм такой в тебе, как заводная пружинка что ли, просто тебе для выживания нужно вертеть почаще головой. Вот ты и вертишь. Опасность всегда сзади, в не зависимости – кажется тебе это или нет – сзади она скорее всего к тебе и подкрадывается, поэтому – он тяжело вздохнул, словно и впрямь объяснял это уже не раз – следовательно, если ты не будешь этого делать, то скорее всего станешь трупом, не сегодня так завтра.

-Это как болезнь, ну психическая что ли только полезная, навязчивая идея что сзади кто-то есть не раз спасала определенным особям жизнь, вот они

-Ребята, я вот послушал, а вы, того…

-Кого?

-Да, за что – кто-то рассмеялся.

-Я про то – не из Полиса будете?

-А что? Хочешь чтобы тебя с собой взяли?

Теперь уже ржали почти все. Мысль о том, что вот так напротив тебя сидит кто-то с «Золотой Станции» всего Московского Метро казалась абсурдной до невозможности.

Пока говорившего перебили, Мазетоф кашлянув, попытался взять нить разговора опять в свои руки.

-Успели в смысле, перед тем как их и всех их лабораторий не стало.

-Это еще неизвестно кого не стало! Мы, мы я лично там был. Мы изучали нейтрино в шахтах на глубине трех километров. Этим лабораториям не страшно ничто на свете и там есть все необходимое для жизни.

-А женщины?

-Среди нас было много специалистов обоих полов. Ах, почему я тогда уехал к племяннице гостить, почему я тут с вами а не там?!

И он опять начинал трясти бородой в раздражении.

Знаешь, привыкнуть можно и к духовным мукам. Только таких людей – он обернулся и странно посмотрел на ту троицу у костра – таких людей называют маньяками.

Сознание а может и личность приспособились к тому, к чему не смогли у других. Это как привычка тела, как рост мышечной ткани или мозоли или шрамы или автоматизм в движениях, когда ты уже не думаешь почему ты сейчас нажимаешь на курок или… еще чего хуже. Тут, понимаешь – он опять оглянулся – все взаимосвязано.

-Вам нравится над всем этим думать?

-А что тут еще делать. Иначе станешь сродни свиньям. Которых мы выращиваем. А учитывая как мы их выхаживаем – скорее растим, как детей.

Ведь они – наша пища. Так похожи. И всегда были похожи, а сейчас почти симбиоз.

-Какой к черту симбиоз?

-А простой. Мы им помогаем выжить пока не захотим их есть. Это тоже симбиоз мальчик мой.

-А я вообще засыпая чуть ли не каждую ночь слышу звуки. И знаешь что это за звуки?

Он промолчал смотря во тьму.

Это шум прибоя. Тебе может и не знакомо это, тут в этом гребаном подземелье, раньше служившим людям а теперь ставшем им гробницей. Общей, коллективной, я думал отсюда выбраться, но слишком хорошо понимаю – в одиночку не уйти, и даже группой там не выжить.

-Почему?

-Почему не выжить?

-Почему не попробовать?

-Наверное привычка. Не хочется все менять, есть опыт, жизненный, что все станет только хуже.

-Смерть?

-Не обязательно.

-Просто привыкаешь. Это величайшее зло, которые мы передаем детям.

-Это наверное глупо, но никому все это уже не нужно. Сейчас опять началась война, я думал уже все – не будет больше этой глупости на свете. А тут нет и света и опять, по прежнему мы воюем.

-Зачем думать, когда нужно всего-то научиться быстро нажимать на курок.

-Ну еще нужно патроны найти и знать врага.

-Знать врага – он рассмеялся.

-Сколько бы у тебя их не было – хоть весь мир, последним будешь ты сам, легче сразу застрелиться.

-Это глупость и пустые слова

-Ты сейчас так думаешь, может умрешь раньше чем передумаешь. Но если не погибнешь обязательно когда-нибудь поймешь.

-Что?

-Что все это бессмысленно. Ты рождаешься чтобы умереть. И убить как можно больше чтобы жить. Выжить. И породить как можно больше, чтобы они убили как можно больше . Чтобы выжить.

А в конце что?

Вот она стена туннеля. Это туннель ты можешь идти вперед либо назад. Тебе не пробить её.

И даже пробей. Что там? За стеной

Вадим подошел к ней.

-Послушай!

-Там нет ничего.

-Это ужас, это жуткий первобытный ужас. Он растет каждый день как я думаю куда себя загнали люди.

-Нет, я думаю все измениться.

-Что?

Изменяться люди? Выживут и опять все начнут сначала?

И что?

Будут «другие войны» и только.

Мир, который мы потеряли, мы так радовались когда он упал. Да так, тебя там не было или ты этого не понимал. Я слышал как некоторые визжали от радости.

Им не нужно было идти вновь в эти душные офисы.

И что?

Они пробили стену мира.

И что?

Что они увидели, сломав этот мир?

Ведь не один человек ударил по кнопкам.

По ним било в эйфории все человечество его руками.

-Просто выбраться отсюда, нужно выбраться.

-Вадим, тебя же так зовут? Да? Ничего не изменится. Ты тут умрешь или там. Твои дети будут жить тут или там. Если вообще будут.

Радость, наслаждение – все это только физиология. Реакции организма и наркотики в мозг, когда ты делаешь что-то правильное для себя, вида. Для эволюции. Ешь или размножаешься, видишь что-то прекрасное, что ты искал или оно, она тебя нашла. И все. Это пустота. ТЫ машина.

Которая ничего не помня от предыдущих должна это испытать. В первый раз. И опять позволить все это испытать потомкам. Все что ты найдешь для себя не нужно больше никому. А все что нужно всем так низко.

Я думаю, упав все же нужно подниматься.

Зачем? Почему? Потому что это красиво? В глазах людей? Или это тебе велит умирающее тело? Ты молод, ты еще не падал. Это все что ты можешь сделать? Иногда тошнит и не хочется делать это потому что ты обязан.

-Нужно найти что-то для себя.

-И стать еще одним самозабвенным глупцом.

 

Знаешь почему я так радостно несусь впереди всех на штурм?

Почему столько энергии когда вокруг смерть?

Ты думаешь я хочу выжить или хочу убивать? Я просто чую, я вдыхаю не пороховую гарь и пыль радиоактивную подземки.

Я дышу тем воздухом что там, я чувствую, в эти моменты, нажимая на курок и опять чувствую те запахи что забыл уже почти. Моря. Зелени. Насколько бы не устало  это тело, пока оно работает я буду вновь нажимать на курок и нести смерть, я не хочу жить я не хочу выживать. Я хочу помнить и вспоминать. Эти маленькие кусочки старого забытого мира.

 

Ну отбили мы эту станцию и что дальше? Они придут и вернут её. ТЫ понимаешь эти станции невозможно защищать. Они рано или поздно обязательно отобьют потерянное назад.

-Они только с двух мест могут придти.

-Ты так в этом уверен?

На ночь ставили три патруля. По одному для обоих туннелей и один мобильный, который занимался тем что все время прочесывал станцию вдоль и поперек ища всевозможные пути проникновения врага. И намеки на их возможное использование.

На самом то деле он присматривал за людьми со станции. Вот в этом и была главная проблема этой войны – люди привыкали, им не хотелось ничего нового, они хотели только одного – жить, поэтому какими бы увещевания разъяснения грядущих выгод не были – они все равно часто сами открывали многочисленные лазы, по которым по ночам по одному проникали на станции её прежние защитники. И опять начиналась резня. Стоило отвернуться от обороны туннелей и сосредоточиться на проникнувших через служебные тоннели как уже через минуту по этим самым туннелям неслась битком набитая бойцами ощетинившаяся пулеметами дрезина.

И еще хорошо, если обходилось без огнеметов.

Редко какую станцию удавалось удержать дольше недели.

Все это было бессмысленно, но начальство как всегда стояло на своем, а люди как обычно делали простую вещь – гибли, убивая себе подобных.

Нестор сплюнул и критически оглядел выпотрошенные мешки с песком. Голос у него был уже в те годы сухим на грани кашля, которого никто от него не мог дождаться.

-Мы её не удержим.

В тот раз они просто заваривали потребляя драгоценное электричество все двери и подозрительные люки. Варили всем что попадалось под руку. На рельсы ставили сваренные ежи и минировали их прямо перед ними. Это было все что можно было сделать.

Но они пытались, зная что обречены они пытались сделать этою. Они были коммунистами? Что значит быть коммунистом? То что кричат с трибун? Или нет, что вообще значит быть кем-то? Иметь еще с кем-то что-то общее? Почему люди объединяются в группы? Потому что человек стадное животное?

Они просто пытались до конца удержать эту станцию и сделали все что смогли, отбили две атаки но третья их доконала. Им не слали резервы, потому что в это время отбивали две другие станции и надеялись там закрепиться. Может пошли им еще людей с ближайших станций красной линии и они бы смогли продержаться там дольше? Что значит удерживать станцию? Если её население не хочет, если оно помогает  отбить её вновь. Просто пытаться что-то сделать и делать – разные вещи. Зачем пытаться зная что обречены на неудачу. И неудача будет стоить всем жизни.

Иногда наверное лучше не думать над этим, а просто делать то что хочешь, можешь, должен. Если слишком долго над чем-то размышлять все что угодно в этом мире покажется сущим бредом. Но ведь они там были.

И не только они.

 

А в чем мораль сей сказки чувак?

Мораль…

Не знаю.

Просто…

Он до сих глава той станции, этот Майор.

ОН армейский?

Да нет, ментом был до удара.

А что за станция хоть скажи, будем знать пойдем подобно всем героям древности.

Это как?

В обход то бишь

Так как её обойдешь, Парк Культуры это.

Да ты гонишь дядя.

Ну а ты проверь. Коли такой умный нашелся – сходи и спроси там «майора». Он рад будет с тобой поболтать. Да недолгий у него разговор со всеми.

А ты сам-то, откуда все это знаешь, если свидетелей не оставляли?

Кажись ребята нашли мы тут агента Ганзы.

Только ты не дергайся. Куда ты потянулся сразу – тут все свои.

 

 

Он рассказывал множество страшных историй московского метро, места, где Вадим прожил почти всю жизнь, мира, которого он не понимал до конца. И никто не понимал. Гидра туннелей была непостигаема, как и человеческое сознание. Это та шкатулка Пандоры, которую лучше не открывать. Наверное, поэтому так нравится нам слушать подобные истории. В них мы видим бездну, темную и ненасытную и гулкую, как своды тоннеля. Мы видим себя.

У старика были сотни их, этих баек метро.

Но самая жуткая, наверное, была история про свиного короля.

И самое невозможное и отвратительное было в том, что люди, несчастные создания обитавшие так близко от зараженной поверхности, эти обреченные, они хотели выжить, а значит нужно было есть, до самого конца использовали эту мерзость чтобы они. Питались. Ели. Срастались. Чтобы выжить.

-Вы слышали о крысином короле? Еще до войны, до удара были сказки о сотне крыс, сросшихся между собой, чтобы заиметь власть над своим родом.

-Ты представляешь, они все тянули свое тело в разные стороны и хрюкали, не переставая. Визжали и тянули, перебирая копытцами в этой грязи и слизи, что не переставая текла из их сросшихся тел?

-Это была жуткая картина. Но людям было жалко забивать настолько живучее существо. Они не сразу поняли, что оно к тому же и почти бессмертно. Этот свиной король, он не старел, слизь что текла, наверное это была мутировавшая лимфа, если честно я не разбираюсь в этом, не знаю, что это было…

-Это…

-Я просто видел эту тварь и людей живших с ней бок-о-бок…

-И что было дальше?

-Дальше? Соседям пришлось взорвать тоннель.

-Почему?

Старик молчал и смотрел на искры.

-Ну уж начал говорить так досказывай.

Неудовольствие слышалось. А старик молчал.

-Вам так интересно знать почему? Хотите чтобы я рассказал чем все закончилось?

-Они все сдохли там?

-Нет, почему же, они хотели жить. И объединились. Чтобы выжить.

-И чего?

-А ничего. Наверное и сейчас себе эта тварь ползает за тоннами породы, что завалила ход на станцию. Не знаю чем она там питается, но почему-то уверен, с таким желанием жить она до сих пор жива.

-Так это же свиньи!

-Теперь уже не свиньи.

 

 

Пригнали дрезину торговую, ну как обычно начали её на Ганзе шманать. А смотрит Серый, он там за главного на пропускном был, смотрит – все торговцы по стенке встали и чуть ли не лапки кверху и напуганные все.

Говорит своему другу, что мол нечисто тут что-то, надобно и им личный досмотр устроить. А тогда это еще не принято у них было – брезговали, там чума, мутанты, грязь и много чего еще. Ну он только к ним шагнул а они разворачиваются и в рассыпную. Он значит достает свой макаров и кричит им – стой поганцы, стрелять щас буду! А они бегут сломя голову словно мутанты там в дрезине завелись. И тогда он что-то смекнул и развернувшись оттолкнул проверявших и сам начал осматривать дрезину.

-И что? Мутантов нашли?

Послышался смех.

-Да, ниче, через пару секунд рвануло и нет блокпоста, а из тоннеля уже шум – мотодрезина полная красной заразы к ним несется. Так станцию и потеряли.

-А предатели те?

-Да обычные торгаши им видимо в жопу ствол сунули вот они сказать ниче толком от страха не могли. Там же товара было.

-Может заплатили?

-ДА кто им платить то будет. Они же торгаши, у кого в своем уме появится мысль подкупать торговца. Запугали их и все, они же всего и товара и дрезины а кто и жизни лишились там.

После этого, уже через месяц, когда эту станцию отбила Ганза вновь, причем там огнеметчики работали, много гражданских полегло, так вот – после этого.

 

Тварь мотнула головой. Качнула ей как заведенным маятником, механизмом словно придаточным каким, голова сделал сначала движение вправо, потом влево, будто проверяя ход, а потом резко крутанулась на все сто восемьдесят. И вновь прозвучало это странное:

-Прир-вет.

И тут Мантис понял  – тварь просто записала этот звук и теперь воспроизводила запись, говорить она явно сама не могла.

Игорь, стоявший рядом, зашатался, будто на ветру.

-Что с тобой?

-Черт, сердце…

-Помогите ему!

-Помо… – слова застряли у него в горле.

-Оно выворачивается!?

-Что? Кто?

-Сердце!..

Он схватился за грудь и, упав на одно колено, выбросил автомат. Он тяжело дышал и смотрел в никуда.

-Вот черт…

-Ребята тащите его отсюда, я прикрою, живо!

Он прицелился в голову «Привета» и дал короткую очередь. С глухим шлепающим звуком голова разлетелась брызгами и ошметками. Но тварь по-прежнему упрямо свисала с потолка. Словно и не голова это была вовсе, а что другое и для других целей этот придаток был. Через мгновение еще одна появилась за ней, потом еще и еще. Они бегали по потолку, замирая на долю мгновения и так же быстро вновь срываясь с места. Скорость их была не такой ужасающей, что приводило в трепет – ускорение, с которым они срывались с места.

Теперь и он почувствовал, это напряжение, как жмущий надоедливый воротник, только сильнее и в сердце.

-Уходим ребятки, они, хотя оборвать нам сосуды.

Это прозвучало глупо. Никто сразу не тронулся с места, посчитав это за шутку. По крайне мере тогда он так решил – все посчитали его фразу за глупую шутку. На самом деле дело было в другом.  Стоящий рядом Павлик как-то глухо застонал и свалился плашмя, раздалась короткая очередь, автомат продолжил стрелять захлебывающимися одиночными уже лежа на земле, в последнее мгновение паренек скрюченными мертвеющими пальцами сжал курок, словно ища в нем спасения.

Мантис и еще двое открыли огонь, остальные бросились к выходу, но по пути туда ноги у них стали подгибаться. В голове словно вспыхивали и гасли искры. Никто так и не понял, почему не было криков – никто к тому моменту не дышал уже несколько десятков секунд, но продолжал бороться за утекающую жизнь.

Никто так и не понял когда наступило то мгновение, в котором они все дружно перестали дышать и их сердца перестали биться. Они еще могли думать, даже могли двигаться хоть уже были мертвы.

 

 

 

Из туннеля ползло серовато-белое бесформенное нечто.

 

 

-Отходите!

-Давай, за мной, отходим все.

Он продолжал кричать поливая свинцовым огнем туман заполнявший станцию. Вспышки и глухая дробь калаша, туман поглощал их все, искажал, приглушал, выплевывал жуткие эха.

Что-то огромное билось в нем, было чувство, словно левиафан тек по станции в этом тумане, словно укрытый одеялом от внимательных глаз, подобно чудовищам древних, которые никто не должен был видеть.

Ведь если его увидеть могло случиться нечто непоправимое. Этот животный страх разрывал сердце и заставлял скрюченным пальцем жать на курок даже после того как последние выстрелы смолкли.

Левиафан утробно затрубил, туман начал расходиться а люди так и не успевшие завести дрезину приготовились к концу. Они, опытные бойцы, не могли сейчас сдвинуться с места. Ноги прирости к холодному вывернутому своду тоннеля. Рельсы, они были под ногами все минуту назад, а теперь исчезли, все растворялось в тумане, туннель оживал он трубил, он поглощал их крики и возвещал о своем. Пришествии в этот мир. Нужно было что-то сделать, Марат понимал, но сделать шаг назад было равносильно самоубийству, все его нутро воспротивилось этому. Все что он смог это выбросить пустой магазин и превознемогая чудовищное давление воздуха потянуться за полным.

А потом их не стало.

Не было разницы текли ли рельсы под ногами или уже над головой, они звучали в этом тумане, их, этот звон на краюшке уха слышал любой человек на соседней станции. Люди вскакивали в ледяном поту, мокрые, они не могли вспомнить что за сон им снился. В эту ночь. Это был кошмар, который поглотил разведывательный отряд.

 

 

Не стреляйте. Не надо, мне ничего не нужно от вас. Я уйду, знаете я всегда хотела посмотреть что там.

Тебя там сожрут, или потом приползешь сюда мутантом.

Вот тогда и пристрелите.

Или если хотите – стреляйте, но стрелять вам придется мне в спину.

Она развернулась и скидывая с плеч снаряжение пошла к выходу.

 

 

 

Как прощаются Сталкеры.

Когда уходишь, прощаться на самом деле плохая примета. И дело тут не в суеверии. Люди уж больно мнительны, во все времена были такими, таковы и сейчас.

Сталкеры уходят, не прощаясь никогда, даже с друзьями, даже с теми, кто им дорог. Таков закон пути – хочешь вернуться – так не прощайся.

Не говори: До свидания – этого свидания в согласии с законом подлости ты уже не дождешься.

 

-Она чудовище…

Он от удивления остановился.

Никак не ожидал услышать этих слов о ней, никак это не вязалось с тем, что ему рассказал Виктор и знал он сам…

По-видимому, тут у каждого свое мнение о ней…

Значит, ему придется создать свое собственное…

 

 

Москвину доставили письмо через неделю после того как оно было отправлено. Два посыльных скончались по дороге. Вообще странные это были смерти. Один умер в тоннеле между обжитыми станциями, и причиной по видимому был разрыв сердца. Второй… второй был тем к кому пришли агенты красных и принесли снятое с тела письмо. Неизвестно через чьи руки оно к тому моменту уже прошло. Но ничего ему не оставалось кроме как идти дальше. Он прошел четыре станции и тоже погиб. После этих странных смертей и появилась впервые идея провести между дружественными станциями телеграф, а потом уже и телефон. Ведь если передвигаться людям теперь не безопасно – пусть летят сигналы, им то все равно…

Помехи были есть и будут всегда. Но связь это нечто большее нежели просто передача информации. Это то что позволяет ощутить себя частью целого, а это чувство помогает сносить многие тяготы жизни. Это понимают люди попавшие в ситуации схожие с той что обрушилась подобно молоту богов на человечество в начале двадцать первого века.

Генсек прочел письмо, он узнал обо всем когда ничего нельзя было изменить. Именно он отдал приказ засекретить все что было связано с этой операцией. И начать подготовку к мирным переговорам с Ганзой. Отбивать Павелецкую от мутантов хотели вместе. Но переговоры быстро зашли в тупик. Ганза встала на дыбы когда узнала про предательство сталкеров. А это было воспринято именно так, у Ганзы были агенты, они все разнюхали засекретить можно было от остальных, не участвующих в конфликте станций метрополитена, но от старых врагов трудно было что-то скрыть.

-Как он вообще надеялся провернуть такое чтобы они не пронюхали. Они и не открыли бы ворота.

-Если бы они не открывали эти чертовы ворота.

Пока шли переговоры нечисть волнами продолжала расползаться по метро.

Все окрестные станции спешно возводили баррикады и слали дальше мольбы о помощи. Но ситуация была такова что все думали только о себе и о своей выгоде от происходящих событий. То есть от перемен, помощь оказывали но так вяло и незначительно, словно намечали её для отметки в истории.

Первые коалиции станций начали складываться именно в те дни, когда люди поняли – не только для обогащения или братоубийственной войны нужно объединять свои усилия. В те годы зародились содружество ВДНХ и другие подобные ему союзе. Некоторые распались сразу после первого удачного отпора мутантам, другие чуть позже. Были и такие что выжили, прошли испытание временем и даже начали развиваться, превращаясь в нечто большее, нежели временный военный союз двух-трех станций.

Павелецкую все же отбили у нового врага. Правда сделали это не Красные которые все никак не могли оправится от таких глупых и ужасных потерь, ни Ганза, которая не понимала почему она должна все это расхлебывать.

Дальше события развивались по совершенно незапланированному сценарию.

 

 

 

 

Сектанты, Сатанисты, коммунисты, фашисты, патриоты, демократы, черные, красные, белые, желтые, зеленые – кого у нас только нет!

На все вкусы и предпочтения, не уйдешь обиженным, это уж точно!

Чье-то желание точно сбылось!!

Если ты спустился в Московское Метро, знай, тут тебе всегда все рады! Особенно, если есть что с твоего тела снять…

Вот если бы было кому сюда спускаться, в этот сумрак.

Никому мы тут не нужны, я говорил но никто не слушал старика – убираться на пора!

Ты лучше стихи пиши и читай их всем у костра то, а что нам делать и без тебя знаем.

Вадим обернулся на эти голоса, но что-то не понравилось ему в глазах этих людей, он увлек Лену дальше по рядам этой станции. Это воистину был торговый центр Метро. Что-то такое знакомое из полузабытого детства поднималось у него. И те годы что он жил практически по полдня и больше проводя в мастерской своего приемного отца. И что-то еще более раннее. С поверхности, тоже ряды красивых вещей, протянуть руку и дотронуться до них. Он даже остановился стараясь это вспомнить. Не сами те события а свое состояние тогда, настроение как он все это тогда чувствовал. Словно это могло хоть как-то ему помочь в той давней забытой погребенной мечте.

 

 

Я никого кроме людей не боюсь, и то лишь по той простой причине, что сама человек. С любой тварью у тебя разговор короткий – нажала на курок или убежала и спряталась, все просто. А вот с людьми, если честно правильным было бы нажимать на курки при виде себе подобных – но это путь в один конец. Да и не всегда это возможно, поэтому парень я всегда если не боялась, то опасалась только людей…

Из-за долгой жизни под землей у тебя выработалось это новое ощущение, новое чувство – чувство пространство, пока еще зачатки но у человека эволюционное развитие идет очень быстро…

Скоро оно уже проявит себя, а вот зрение люди будущих веков так потеряют совсем, если не выберутся наружу…

Такие дела – ты просто не слышишь а чувствуешь всем телом этот мир подземных туннелей.

Ноосфера горит, она подобна дереву чьи ветви на ветру охвачены огнем и дело не в радиации и мощнейших сдвигах вследствие выброса энергии термоядера…

Слишком мало людей осталось, чтобы поддерживать эту систему что создавалась тысячелетиями, неосознанно, как и все лучшее что делали люди…

Знаешь поговорку –что бы мы не пытались сделать, получается автомат. Вот что бы люди не делали – получалось одно и то же, и они никак не видели, что же на самом деле строят, и для чего. И так и не поняв что это и чем могло бы стать – уничтожили себя и свое творение. Ведь строили то из себя… Словно из кирпичей это здание-дерево. И мы все листья и мертвые – корни.

Во снах я вижу его, эта крона мне шепчет сны, эти листья желтые, осенние они горят под лучами Солнца и срываясь уносятся вдаль. Мы живем под его корнями, все что было у людей в мечтах теперь тут, прямо перед нами, под землей, где мы живем…

Она все это выпалила без передышки словно единым потоком сознания…

 

 

 

 

Весь дом его был обставлен всякими вещами. Про которые раньше сказали – безделушки, а теперь же это были сокровища…

Так раньше торговали на улицах те кому нечего было есть – выносили все из дома, из сарая, что находили более менее сносное и раскладывали перед собой…

Чего тут только не было…

 

 

Я заметила, люди что живут под землей еще быстрее срастаются между собой. И не разницы убивают они друг друга или нет – спайность проявляется сильнее, нет разницы, чувствуют они, что каждый сам по себе или нет – они все начинают чувствовать и воспринимать вместе практически сразу, даже понимать так же. Словно волна идет по ним, и они поддаются под ней…

Наверное, слишком мало их уже осталось – тех, что наверху и тех, кто в таких же условиях как и мы но на том конце света…

 

В те годы что ад спустится на землю, где-то появится и рай. Только вот где…

Тут не рай, тут на поверхности в лучшем случае чистилище. Уже есть солнце и нет того первобытного ужаса бездны, но и умереть едва ли не легче чем там под землей…

Я между адом и чистилищем выберу все же второе…

 

 

Так черный или оранжевый?

Красный, – уверенно ответила она, смотря своимивнимательно-спокойными глазами на схему…

Знаешь, если ты смотришь в бездну – и она смотрит на тебя, ты выбираешь цвет, ты проводник своего предсказания, ты очевидец своего предвидения. Это все ты.

Ты убил их, может быть они идя сами и выжили бы а может убили себя сами, но ты силен – и они не смогли пройти там…

Каждый видит по своему, а вот что тут истина? У каждого она своя, и мы все ими меряемся, этими истинами. А так как теперь истин стало на шесть миллиардов меньше – наши больше в цене. Они теперь не тонут в этом море истин и если они достаточно сильны, то могут менять этот мир…

Вот такие они, наши истины…

 

 

 

Хорошо, когда тебя хоть кто-то или на худой конец (а для кого-то даже лучше) что-то ждет домой…

 

Мы во все времена сами создавали своих богов а того самого Бога создали лишь чтобы он сотворил нам Дьявола, грустно все это…

Но мы такие…

^_^”

 

Ты думаешь мы ели скинов?

Ага, а что за гадость у них была еще по твоему?

Я думаю они парочку скинов поймали и пустили на шашлык и другим «бледнолицым» и скормили, причем за деньги. Восток дело тонкое Петруха….

 

 

 

 

 

 

 

Вот вы там живете – вы и воюйте. Дело мутантов – воевать с мутантами.

Мелкого заложения станция – страшные слова, которые как приговор для сотен семей.

Приговор на жизнь в аду и мучительную медленную смерть.

 

 

 

Как давно тебе тринадцать?

Очень давно, сказки страруды древны, страруда безопасная для вашего здоровья.

Четверо на мотодрезине не считая собаки.

Ага, не говори ой не вякай больше даже

Угу, такие дела, а вы чего хотели люди дорогие славные

Старой социопатке было чему радоваться

Читала и ржала и брат мой ржал он вообще как конь кастрированный

Сатанисты в метро им заняться нечем они роют котлован хотят встречи с дьяволом

Скинхеды как скинхеды, коммуняки как истые коммуняки под песни и с плясками бухие в дюзю прославляя Че Гевару носятся на потодрезине поливая все вокруг огнем из тяжелого пулемета.

У коммуняк чит пермак на бесконечный боезапас…

И водка у них никогда не кончается

 

И пошел играть в фоллаут. Сказал – неплохая вещь друг. Пройди, тебе понравится. Где ты сейчас мой друг. Посмотри на меня – я играю. Черт, это совсем не то, как мы тогда себе представляли.

Черт. Я игрок и вокруг никого.

 

Сказка мечта, сказка удача, ты догони меня старая кляча

С каждым шагом он уходил в неизвестность. Счетчик радиации трещал как ненастроенное радио. Два полных магазина и одна граната. Ту что подобрал с тела Олега.

Он шел туда откуда никто не возвращался.

Потому что туда никто не ходил. И уже давно.

 

Я не массовка. И никогда им не был.

Черт…

Он нагнулся и его вырвало кровью. Он встал в полный рос и вытер окровавленные губы. Руки дрожали но он смотрел прямо вперед.

-Четкий пацан, да.

-Меня очень стильно вырвало кровью. Я тут сдохну скоро. И очень четко. Меня съедят. И помоему я иду не туда.

-Проклятая Москва.

-Ты меня никогда не любила.

-Я тебя никогда не знал.

-Будь ты проклята скотина.

-Тут будет моя могила.

-Будь ты проклята страна.

-Тот кто меня съест милей тебя.

Ведь это моя жизнь. Я же не массовка в этом мире, так?

-Внезапно…

-Я стану Героем!

И он пошел.

-Милые милые сталкеры. Ублюдки. Вы все это подстроили, да?

И он запел песню, только вслед за словами из его горла вылетали маленькие мерцающие капельки крови.

И он не помнил, что он пел, он забывал слова, как только они вырывались из него.

В доме напротив, который только что был справо но внезапно вырос прямо перед ним что-то шевелилось.

Или это шевелился дом?

Он уткнулся в него словно таран корабля. Но пробить не смог.

-Я хреновый… таран…

-Черт у меня что температура?

Он щупал лоб и не мог понять – он горячий или наоборот ледяной. Мир постепенно перестал уже кружиться. Теперь он просто таял, обнажая те остовы, что были под ним.

-Всегда!

-Недоступные…

-Никто не видит! А я увидел!

-Выходите! Вы все! Я знаю вы там.

-Я никого не боюсь!.. уже…

Красные дьяволы. Мы дьяволы!

Мир! Страна моя родная. Я вхожу во врата рая!

Только что же они так воняют.

Почему все так пахнет?

Рай?

Коммунистический? Цвета протухшего мяса?

-Мы уже и там установили власть советов? Нужно доложить Ильину. Кто с нами? Черти с нами!

В темноте что-то зарычало. Инстинкты сработали с задержкой как паленая граната – в пару секунд. Очередь, которую он не смог остановить пока от нажатого курка уже не стало мало толку, пока рожок не опустел, он поливал огнем каленого металла тьму перед собой.

-Не рычи!..

-И без тебя тошно…

 

-Я понял! Это был рай для настоящих коммунистов… я опять опоздал…

-А что там делала собака? Это ведь она рычала…

 

 

 

Странно. Отсюда видно Останкино. Разве она не упала…

В смысле, она ведь обязательно должна была упасть?

Влад?

Ты уснул?

 

Две сумки патронов. Они тащили их по всей ветки вдвоем. Но дотащили, никто поверить им не мог.

 

Она лежала под ним и смотрела, просто молча смотрела одним глазом пока он делала это. Вот о чем она думала, а?

Что таилось за этой кромкой глаза?

 

 

Она прилетает каждый день и я её кормлю.

Тварь повела длинной шеей и щелкнув клювом издала опять тот самый звук.

 

 

Она хлебала кашу как-то по особенному.

Поймала его взгляд и остановилась

-Мне нравится как ты ешь.

 

 

Побег…

 

 

 

 

Он улыбался прижимаясь спиной к стене

Что ты делаешь?

Отгоняю их…

О поверь мне не только ты чувствуешь жажду убийства когда смотришь в их глаза. Даже отсюда ты можешь ощутить её. И они могут. Но я знаю что это и могу использовать так как я хочу. Это отличает человека от животного – мы можем понять себя и попытаться понять другую тварь.

 

 

 

 

 

Ну что ты чувствуешь?

А?

Она молча и внимательно смотрела

Строго так как никогда раньше и очень при этом спокойно что ли

Что? Говори, ну же?

Наклонила слегка голову набок.

Ничего.

Как ничего, там же смерть?

Нет. Нет там для меня смерти.

 

 

Тут

Она смотрела на стену туннеля.

Совсем рядом, параллельно идет еще один тоннель. – Практически без особого удивления сказала она.

Не не-не девочка моя не пугай меня так

Ты боишься жизни?

Да и нет, но не люблю я эту жизнь, что плодится, не пойми где и не пойми как, ой как не люблю.

Почему?

Он посмотрел на ней странно и промолчал.

 

 

 

 

 

 

Легенда об Ушедших Детях…

 

Это легенда. Говорят, когда на этой станции впервые собрались люди, а наверху бушевало пламя людского безумия, тут была группа странных детей, или подростков. Именно они тогда смогли пустить метро.

Но потом они захотели уйти. Это было тем более странно, что все понимали – нужно держаться вместе.

Их не хотели отпускать. Им просто запретили, и они сразу со всем согласились. Но на следующую «ночь» они пропали вместе с приличным количеством самого лучшего оборудования и оружием…

Больше их никто не видел. Считали что они погибли, но Машинист того поезда что они пустили,  был уверен – тут все не так чисто, как кажется.

Странные они были – и он уверен почти, что они возможно еще где-то живы, а вот в метро они или нет, никто не знает.

Ну,… тут много легенд. Людям просто скучно на самом деле, несмотря на то, что каждый день приходится бороться за свою жизнь практически всем, несмотря на это – все устают, и очень быстро. И им нужны свои легенды, то, что можно было бы рассказывать, пока закипает чайник, о чем они могли бы делиться друг с другом, рассказывать своим детям, во что могли бы верить…

 

 

 

 

Нет подожди. – Он никак не мог вникнуть, или притворялся просто.

Они что тут воевали? Спрятались как крысы от мира тут и воевали! Ха! – Его просто скрутило от хохота.

И только через минуту успокоившись, смог выдавить из себя:

-Человеческая глупость и в правду неизлечима. Даже термоядерное пламя, радиация и мутанты не могут выжечь и выжрать и выпить это из наших сердец…

Мне просто смешно. – Это были его последние слова об этом, он переменил тему и больше этого не касался. Будто бы ему противно было вспоминать…

 

Макс побоялся ему даже говорить о том, что тут еще были коммунисты замешаны, он опасался надолго тут с ним застрять, пока Виктор будет валяться от смеха.

 

Выращиваете грибы да? Водоросли растут намного быстрее, и они питательнее, ну как хотите…

К тому же грибы как губка впитывают всю радиацию и содержат мало йода…

 

 

 

 

 

 

 

В той оранжерее звучала музыка…

Она билась и лилась под отремонтированными стеклянным сводами.

Что вы тут выращивает?

А что я по твоему курю? – Он пробубнил это не вынимая косяк изо рта

Эм…

 

Смотри!

Я затаил дыхание. На равнине двигались тени. Солнце заходило и в его лучах тени обитателей теперешних подмосковских прерий отчетливо проступали на земле и траве. Господи с какой скоростью они все двигались.

В этом мире, если ты медленный – ты мертвый…

Но ничего – у нас есть бензин. – И он улыбнулся почти от уха до уха. Мне тоже почему-то так захотелось улыбнуться… Может всему виной этот сладковатый запах?

 

Может быть, они чуют страх. Все животные его чуют, лучше, чем люди. Но может у мутантов это шестое чувство усилилось?

Может они чувствуют, как ты их боишься и ненавидишь, и поэтому нападают. А на тех к кому они привыкли и от кого не чувствуют страха – не трогают.

Они, эти твари, что бегают по равнине на самом деле мало чем отличаются от прежних животных.

Они, будучи даже хищниками не будут нападать, если не голодны или ты их не разозлил, не напугал, в конце концов.

 

 

Солнце вставало опять. Так непривычно было видеть раскаленный диск во все еще красивом даже после такого катаклизма небе. А ведь раньше оно было прекрасным. Я ведь знал это…

Мир больше не принадлежит нам. – было написано на стене краской из древнего баллончика.

-Да он никогда никому и не принадлежал. Мы считали, что он наш, мы забавлялись с ним как и с игрушкой. Он не наш, он ничейный. Понимаешь.

Мы присваиватели. Мы все плагиаторы. Мы что-то придумываем, что-то узнаем о мире – и на основе этих знаний создаем технологии и гордимся ими.

Первая капля упала с небе. Он подставил руку и поймал втору. Где-то вдалеке за руинами ближайших зданий раздался вой. Тварь что там жила тоже чувствовала изменение погоды. Может она этим воем предупреждала других о том что нужно прятаться.

Я заметил что на поверхности теперь вся жизнь скрывалась при приближении дождя. Так было всегда наверное, но я не знал точно…

 

Вот что я тебе скажу. – Он улыбнулся и положил мне руку на плечо.

Если тебе хочется считать мир чужим и мерзким – твое дело, если хочешь считать его по прежнему своим домом – так и быть уж считай. На самом деле разницы нет. Ты живешь – а потом умираешь. Вот и все. И кто-то, возможно, твои дети живут после тебя. А вот как ты проживешь эту свою жизнь – тебе решать. Я бы на твоем месте не отталкивался в этом от всех ужасов этого мира.

-Знаешь…- он закурил и посмотрел на грозовое небо, что вот-вот должно было разразиться очередным радиоактивным ливнем…

Если хочешь стрелять в мутанта – стреляй. Но не думай ты о твари как о чем-то ужасном. Этим ты привлечешь остальных. Тех что поблизости. Даже люди чувствуют когда кого-то из них убивают с страхом или отвращением. Они это по настоящему чувствуют, всей кожей. Раньше такого не было. Раньше звери не чувствовали так сильно ужас и отвращение перед людьми.

Не люди поменялись, о нет.

Твари стали разумнее. Они теперь все больше все походят на наших далеких предков. Я не удивлюсь, если через пару сотен лет кто-то из них возьмет в лапу примитивное оружие и кинет им в человека.

И поделом ему. Раньше на земле был один разумный вид, что мог испытывать столько противоречивых чувств к чуждому и необычному.

Теперь их будет много.

Он поднял плотный воротник и побежал быстро оглядываясь по сторонам к оранжереям. Я быстро шел следом за ним. Дождь начинался, хотелось, даже несмотря на прохладную погоду, хотелось ощутить его всей кожей. Там в метро, ты никогда не поймешь насколько это прекрасно.

Но зачем было еще раз облучаться…

Я запахнул поплотнее одежду и перешел на бег.

 

-Вот я не понимаю вас людей. Фраза про неминуему вашу смерть и невозможность её избежать, даже затруднения с её отсрочкой по идее должна вас успокоить, мол, все равно этого не избежать – не нужно думать об этом, а нет – угнетает вас, заставляет заниматься не пойми чем, если не сказать жестче.

-Опасность должна быть устранена…

Он хмыкнул.

-Устранена говоришь? Опасность она есть всегда и везде, можно всю жизнь потрать на устранение этих опасностей, они повсюду. Наконец каждый из вас сам для других и в первую очередь для себя – уже опасность.

-Была такая страна, сейчас уже не знаю, осталось ли там что от неё. Ведь наши SS-18, что мы официально резали, а на самом деле срезали только то, что не жалко, сами боеголовки реальные заменены были в документации ложными целями, и резали мы их и на заводах по переработке обогащенного плутония неизвестно что перерабатывалось, радиоактивное очень, но точно не оружейный плутоний, так вот эти наши заряды не сравнимы по мощности с западными, и именно в нашу пользу.

-Она, эта страна, первая начала эту войну. По той же причине, по которой вы хотите сейчас начать действовать. Что-то, а точнее мы, представляли угрозу. Вот в этом и заключается коренное отличие зверя от человека. Человек, благодаря своему разуму, в частности – способности устанавливать связь между причиной и следствием, он, этот Homo Sapiens, устроил этот ад на земле, ведь он чувствовал угрозу. Чуял её всей своей душонкой и не мог спать спокойно. Угроза нашим жизням, жизням и здоровью наших близких, тому что для нас ценно, наше окружение, вся эта технологизация, все эти ресурсы что нужны нам для удобной и довольной жизни.

-Знаешь почему все это произошло?

-Кто-то боялся все это потерять. Кто-то один, намного сильнее чем остальные. Может и не один, а маленькая группа людей. Во главе большой. Этакая пирамида интересов. И все её члены трясутся за свои задницы и то что к ним прилипло.

-И вот результат – все потеряли все…

-И после этого не говорим мне об опасности и угрозах. Действуй. На здоровье, но слышать реально – смешно.

 

Ха-ха ха..

Он опять смеялся. Власть тьмы говоришь?

Тьма – не там. Тьма тут и тут. – Он по очереди прикоснулся ко лбу и сердцу.

Именно тут она зародилась. Именно отсюда она проникает в мир. И нет в мире, тьмы, кроме той что мы несем в сердцах и умах.

Тьма умов – это основа демократии.

Тьма в сердцах – основа ксенофобии.

Наш мир, это порождение единения этих двух начал. – Он наклонился совсем низко к моему лицу.

Двух начал одной общей и единой тьмы этого мира, которую сотворили люди и культивировали все этьи века. И она вышла оттуда, из них, из людей и затопила огнем и ревущем пламенем их города, выжгла земли и смела труды поколений.

Эта тьма… – Она все еще тут. Она не уйдет сама. Пока ты смотришь на другого и видишь в нем тьму. Но мир так устроен. Что в конце – смерть. Она ничего не значит для мира и почти все для тебя. И чтобы продолжать жить, тебе почти необходимо видеть эту тьму в комто…

Но только не в себе…

Так наздоровье…

Только помни, где она…

Все твари этого мира, во все времена круглосуточно жрали друг друга.

И никто этому особо не удивлялся.

Пока не пришли люди.

Они не хотели этого.

Хотели перемен.

Они благодаря своему отличию от всех других видов спокойно так переделали этот мир под себя.

Их уже никто не жрал.

Они всех жрали.

И жалели об этом и мучались.

Одни очень страдали из-за этого, другие совсем не забивали этим себе голову…

Но людям всегда всего мало. Им хотелось еще. Еще и еще.

Еще больше безопасности. А кто теперь опасен?

Только другие люди…

Знаешь закон из экологии?

Любой вид ставший доминантным и кренящий в свою сторону чашу весов экоравновесия. Забивающий своим потомством, занявший сразу несколько нишь и продолжающий расширять свое влияние, знаешь на что он обречен?

На каннибализм.

А человек занял все ниши. Все. Абсолютно.

Мы давно уже каннибалы. Мы тысячу лет этим занимаемся. Убиваем себе подобных во время войн, но брезгуем доедать трупы.

 

Неужели так мало людей во все времена это понимали. Что стремление выжить во что бы то ни стало и донести свои гены, передать их дальше, породить и воспитать и защитить от мира потомство это прекрасно. Второе а не первое. Да и то я знаю много вещей которые прекраснее этого. Но дело не в этом. Дело в том что – это палка о двух концах. Это такая защита. Мы все – часть самоконтролируемой биопрограммы. Она – это по сути наша земная биосфера. Мы стремимся выжить. Мы боимся, мы преодолеваем страхи и все препятствия сметаем на своем пути. Но как только их не осталось…

Мы боимся. А точно их не осталось. Мы победили всех! Что же нам делать. Мы не можем жить спокойно. Мы должны искать врагов и убивать их. Мы всегда должны делать свою жизнь все более безопасной. Это в массах. В большинстве людей. Те кто этого заряда не несет – отклонения, насколько бы живучими и приспособленными они не были – они не долго живут в этом мире.

Но как только такой вид, как наш, преодолел все основные препятствия на своем пути и продолжил преодолевать все более мелкие и незаметные, зачастую порожденные уже им самим, он начинает занимать самоедством.

Опасность есть всегда. Если её нет в мире, наше подсознание его туда добавит. И наше сознание найдет пути решения этого вопроса.

Мирный путь всегда возможен, и почти всегда он ведет к смерти – как правило твоей, того кто его выбрал. Немирный путь тоже, как правило он ведет к смерти тех против кого ты борешься, о человек, а потом и к твоей.

Для человека тот мир начала двадцать первого века был слишком безопасный. Он не мог просто в нем таком жить. Он казался ему очень опасным, хотя в первую очередь опасность представлял человеку он сам. И не важно в данном случае – другой ли человек перед тобой или ты перед зеркалом. Для тебя – важно, для вида – нет.

Это было самоубийство, банальный суицид. И это не сумасшествие человечества, это не отклонение, это норма. Такова наша суть, суть жизни – стремиться выжить и жить, но не мешать жить другим формам.

Человек мешал. Очень сильно мешал.

Понимаешь. От любой формы жизни этот закон скрыт. Это похоже на ту рекуррентную ловушку сознания, что поддерживает его целостность. Это как та основа разума – ты можешь познать все, кроме самого себя.

Так и с выживанием. Ты стремишься выжить, не понимая главного. Что ты все равно умрешь. Но главное в этом совсем не факт твоей смерти. И не то, насколько ты своей осторожностью, навыками и так далее свою жизнь продлишь и за кого ты её отдашь. Насколько для тебя важен этот человек и так далее, это настолько же прекрасно, насколько и естественно. Не ты один такой человек, это заложено и в животных и в мутантах которых ты так ненавидишь. Но не все от мира дикой природы начала XXI века передалось им. Отнюдь.

Любая форма жизни этого стремления не ощущает. До поры до времени. И ощутив – непонимает откуда это. Это скрытый инстинкт, он заставляет слишком приспособившихся к этому миру уходить из него. Он заставляет их

 

Нет ты мне ответь.

Я?

Да, ты.

Ничего, утверждать обратное я не буду товарищь.

-Я тебе не товарищь, безголовый мутант тебе товарищь.

Ах так.

И где, я спрашиваю где теперь ваш Троцкий? А? Что замолчал? Лежит. В землю ушел. Все там будем. И зачем мне идеи и мысли мертвеца, а?

-А ты думаешь мы тут живы? Мы же заживо замуровались от мира и теперь это наш общий не дом а саркофаг. Мы словно мумия человечества тут, вместе со всеми дарами что оно нам в издевку оставило. Благами цивилизации, которые ей не жалко было положить…

Тут зазвучал опять сигнал тревоги. Уже на третьем ударе колокола Боргсон был у пулемета.

Тяжелый надсадный гроход раздался вслед за глухими стуками калашниковых. Прожектор плясал вылавливая из сизой дымки все новые и новые гротескные тени. Фигуры ломались и визжа отлетали на пару метров настигнутые свинцом.

Через минуту все было кончено. Удары смолкли. Вдалеке кто-то протяжно и жалобно завыл. Вой перешел в скулеж с подвываниями и постепенно все удаляясь затих вдали.

Все. Ушли гады. До следующего раза проклятые. У! – Боргсон погрозил им вслед кулаком. Шурик добей. Только смотри чтобы они тебе опять икру как в тот раз не порвали. Ну и яйца свои прикрывай рукой на всякий пожарный, во-первых радиация, ну а во-вторых – их мы пришивать пока не научились.

Послышался смех автоматчиков а Боргсон вернулся к прерванной беседе.

Шурик обиделся, сделав свою грязную работу он не пошел как обычно к себе в полатку а подсел поближе к огоньку и встрял в разговор старших, причем самым наглым образом, зубосберегающий методу его не научили:

Не, ну вы упоротые. Ребята – вы себя со стороны видели?

Тут на вас валят мутанты, вы от них отстреливаетесь а в перерывах несете свою коммунистическую ахинею, и спорите, и спорите до безумия в налитых кровью глазах и пены у рта.

Может вам отдохнуть? Пойти к начальству и объясниться, что мол так-то и так, угорели мы в караулах, теперь без умолку прямо перед вытянутыми мутанскими харями спорим об основах советской власти. Брызгая слюней и клацкая зубами.

Ей богу жутко уже, того и глядишь сами на четвереньки встанете. И туда, вслед за отсупающими волнами мутантов сиганете.

-Собачье сердце, собачья душа.

-И что мне тогда делать, а?

-Мне страшно уже порой. Я отпрошусь чтобы с вами не ходить, полежу в госпитале пару деньков а там график мой дежурств и сдвинется.

-Не поможет.

-Почем это не поможет – поможет.

-Нас таких тут много. Ты не видел что вчера в столовке нашей было. Там один вскочил на столик и заложив руку одну в карман, второй указывал нам на наше «светлое», электрофицированное метровское будущее. Кричал минут пять без передышки – вот легкие. Говорят подводником был. Его четыре человека насилу стащили со стола. Потом еще нашему поваренку, Митьку выговор сделали.

-А что так?

-Да он это… ну подсыпал наверное. Смешивал. Грибные порошки. Чай, не чай.

-Чего? А я не знал.

-Да не гони. Все знали, и ты и я – все. А пострадал самый маленький из нас. – И высказав это он задрал вверх подбородок и заржал.

-Нет у вас точно не все дома.

 

 

Я не коммунист, но я за народ!

-Ты? Ты не коммунист? А кто мне тут уже битый час не дает слова молвить. Троцкий ему, «серость и убожество», – передразнил он оппонента.
Да какая разница, это все бред кошачий, вы… вы что совсем не осознаете где вы и что вы?

 

 

 

А еще говорят, отморозки со станции Перово научились делать взрывчатку.

И что тут такого?

Так дело не в том что они научились – делают ведь гады. Они там помешались на старых славянских праздниках и теперь по всей этой ветке наспокойно. Торговля встала, хотя какая там она была.

-И чем они мешают? Заваливают ходы?

-Бред это…

-Если бы. Они в прямом смысле ведут себя подобно террористам древности. Взрывают дрезины с проезжающими торговцами. Их агенты говорят повсюду.

-Да гонят, это дикари и нет у них никаких агентов.

-Жертву приносили?

-Ага, по ходу дела да, праздник отметили и принесли человеченку в жертву.

-Они каннибалы чтоли?

-Если бы они еще и доедали, так нет пропадает.

-Эх Потапыч, ты меня пугаешь своими высказываниями чесслово.

 

 

Может твои это мысли а может и нет. Понимаешь сынок, мысль она как волна а умы – как капли из которых она состоит. Не бывает уникальных мыслей, а если что подобное и родится – умрет вместе с породившим. Твой ум, лишь передатчик, как нейрон – какие-то идеи твоего времени его замыкают и если благодаря свойству твоего ума они тебе как бы подходят – ты возбуждаешься и передаешь возбуждение дальше. Так все и работает. Для идей нет разницы что ты кто ты – лишь бы ты подходил, и ты никогда не узнаешь ты ли выбрал эту идею или она тебя. Все это как волны, прям как те что носятся постоянно ни на секунду не успокаиваясь в твоей несчастной голове. Даже когда ты спишь. Так думает мир – он думает при помощи нас, мы все вольны выбирать у нас есть воля мы рождаемся мечтаим строим планы – но все это наше Я, всего лишь броуновское движение – стоит тебе захотеь чего-то особенного и начать приводить свои желание в жизнь как ты заметишь давление на себя, чем сильнее ты будешь навить на мир тем сильнее он будет давить на тебя. И знаешь что будет в конце? Кто кого раздавит? Догадываешься?

Теперь то все это пустые разговоры. Нужно выживать. Да-да конечно я знаю сынок. Вам всем нужно драться грызться словно джиким зверям. Но и у детенышей волков есть любопытсво. Ты знаешь почему они воют на Луну?

Мне всегда было интересно что они думают по поводу нашего спутника.

Да ты сам и не видел Луны то никогда. Что я начал с тобой говорить. А знаешь, ведь все это, то что я тебе сейчас рассказал даже тогда в те мирные годы звучало бы странно. Нет они все – все ученые политики бизнесмены все это понимали. Но каждый свою часть и никто не понимал сути. Понимаешь им просто хотелось. Не смотреть туда и они не смотрели.

-Куда?

-В себя конечно. Мальчик им просто хотелось считать себя личностью.

-А они им не были?

-Были конечно.

-Не поверишь, но они ВСЕ были личностями. У каждого были свои мечты желдания все были особенные по отедльности взятые…

А если посмотреть на всех вместе взятых – толпа, стадо, скот, прям как у нас теперь на свиноферме. Вместе они были лишь статистикой. Их индивидуальность оборачивалась для них обратной стороной – о ней никто не знал, кто узнавал – не понимал, кто понимал – не принимал. Даже пробенйся они куда-то – понимаешь, нельзя другому рассказать о том что внутри тебя, нельзя он поймет лишь то что внутри него самого и все. Да и не нужно это.

Теперь то уже все равно. ОНО умерло тогда, в тот день большого вечного огня для человечества.

А столько было надежд, столько планов даже не продуманных еще, мы потеряли самое главное.

Люди горюют вот о мире, о своих мелочах жизни. Не понимают – их по любому бы не стало, снесла бы жизнь они улетели сгоревшие как листья и все. Для них это важно для человечества в целом – нет. Но было что-то, знаешь когда число людей превысило все допустимые планетой нормы и рамки начало образовываться нечто, и оно умирало объятое термоядерным пламенем. Но знаешь есть такая штука – закон сохранения, чего угодно – массы, мечты, да-да, есть и такой закон. Если о нем мало знает это еще ничего не значит.

Так вот.

Это не пропало зря.

Оно умерло, но тело осталось. И вот оно у нас перед носом. Теперь его увидят люди.

-Что увидят?

-И ты сынок увидишь, только мой тебе совет – когда оно покажется, беги что есть мочи и тяни за собой всех кто тебе дорог. Беги хоть на поверхность хоть под радиацию дождей и солнца свет. Беги отсюда, от еще живых людей, носителей, они притянут это, труп того что умерло тогда в тот день. И это очень сильно будет вонять. Я тебе обещаю – ребенок, мертворожденный ребенок придет мстить оставшимся в живых родителям.

Где-то в глубине Вадим понял что так  ничего от уставшего от жизни старца он и не добьется. Ни ответов ни чего еще. Поэтому посмотрев на удаляющиеся фонари ручной дрезины задал единственный пришедший на ум вопрос:

Носителями чего были люди?

О, мальчик, древней заразы.

-Болезни?

-Ага, бога, который умер тринадцать лет назад. Только смерть его предрекли еще заранее.

-Не смотри на меня так, я тоже сумасшедший но я не фанатик. Я не буду заставлять тебя мне верить. И ник чему это. Тут не нужны вера и мозги философия мертва как мир людей, лучше запасись патронами и стреляй во все что движется.

И уже про себя добавил, когда Вадим догонял уже дрезину:

-Только вот вопрос, остался ли еще смысл стрелять. Люди…

 

 

 

 

Тут есть тоннель. Техно и недостроенный. То есть достроен но не в эксплуатацию. Ну ты понял. Он аварийный и его с карт убрали. От греха.

Решетка поддалась под нажимом его длинных сильных пальцев. Через минуту перед ними зияла дыра идущая под уклон поверхность и шум далекий шум воды текущей в воду.

Только по-французски. Лезьте давайте.

Не помнят уже, никому не нужно.

Диггеры знают все.

Залезай. Только не суетись если начнет что-то капать или обваливаться.

Ты думаешь нас всех смело. Нет, помнят еще это искусство.

-Какое.

Тебе не понять. Ты не наш. Но у тебя карта. Ты…

 

 

Дренажный люк на двадцать втором метре.

Я не знаю что там за гадость – он схватился за металл и подтянулся, дальше его голос звучал приглушенно – но ребята лезем и поживее.

Если уж и совершать глупость то быстро и не оборачиваясь. Туннель был не просто технический, его явно делали не для людей. Он был узкий как лаз вентиляции.

 

Он разложил перед собравшимися огромную карту. Там было метро, то к которому все привыкли и в то же время не оно. Стрелками обозначались точки интересов, места возможных вторжений, те крупицы цивилизации минувших дней за которые вот-вот готова была разгореться война.

Хор голосов был привычен в этом помещении, но сейчас все молчали, не было коммунистических лозунгов ни на устал ни в умах – ситуация была слишком серьезная. И не в том дело, что многие считали это чем-то внешним, о нет, это были символы, это было что-то родное забытое, старое важное и теперь ими же самими воскрешаемое. Дело было в другом, сейчас нужен был твердый ум, нужно было решать что делать дальше.

В памяти народной об этих днях остались лишь обрывки хроники войны красных с Ганзой. Но ведь было много чего еще. Скрытого, неизвестного, так и оставшегося в прошлом, о чем никто не знал, а если и знал что – унес с собой в могилу. Такова была история последней погибшей цивилизации. Такова и история московской подземки. То что остается в памяти или записывается – лишь вершина айсберга прошлого. Есть много белых пятен которые такими и останутся. И лучше – пусть остаются.

Хотя…

Кто знает?

Страх, страх, страх… там, в глубине, в вечном монохромном сумраке прошлого. История похожа на Метро, в ней никогда не знаешь где выдумка а где истина, в ней не может быть одной истины. В ней ты никогда не знаешь что за этой стеной, в ней можно лишь идти по рельсам, вперед либо смотреть назад, и видеть пройденные шпалы…

 

Война закончилась, осталось разгребать завалы. Общий враг. Засекреченные архивы ошибок и заблуждений прошлого. Мутанты заявили о себе и сделали это так естественно. Просто съели кого-то, остальных надкусили и бросили. Мы тоже, чтобы жить мы в день съедаем многих. Чтобы дышать убиваем многих, подавляющее большинство организмов так рядом живет с болью и смертью что у них нет даже нервной системы, чтобы их почувствовать и разума чтобы осознать.

Действительно.

А зачем? Что еще нужно для жизни?

Это мешает жизни. Помогает и мешает. Может и должно мешать? Чтобы параноидальные высшие формы жизни трясясь за свои жалкие никчемные жизни тем самым подписывали себе смертный приговор. В рамках пакта истории видов?

Зачем? Это что механизм саморегуляции загнал человечество сюда или ошибка? Хотели мира не приготовились к войне. Хотели лучше а получили радиоактивный карцер под Москвой и другими городами. Один на всех, все в одном.

Какая разница выживут или нет люди, рано или поздно все повторится. В этом нет ничего плохого? Ни в чем в этом мире кроме людей придумавших эти слова нет ни плохого ни хорошего, все отношения, наши отношения ко всему.

Это программа? Жизни? Эволюция, мир, биосфера, почувствовав нас, нашу пульсацию, ритм городов ввела в действие последний рычаг саморегуляции? Инстинкт самоубийства, человека, народа, рода, вида?

Все это не нужные пустые вопросы, если на них найти ответ, легче ведь не будет, истинным он может быть только для тебя ведь так? Или нет…

А в метро люди опять повоевав с друг другом и поняв что воевать еще рано, что есть враги опаснее красных, белых, зеленый и всяких цветных лю-дей, что человек в своем стремлении окончательно себя обезопасить обезопасил мир от самого себя…

В метро все было проще и темнее.

Прорвало платину, люди поняли, что больше в этом мире тьмы они не одни, но радости было мало. Уж лучше одиночество, чем такое соседство. Правда?

-Нет, – тихо прошептала Лена.

 

Женский голос донесся из кабины, словно издалека, из другого мира:

-Жди, пару сек, продую салон, а то вы неожиданность.

Заработал двигатель, нагнетая сквозь фильтры кислород под давлением в пару атмосфер.

Теперь даже сквозь щели не вполне герметичного кузова не могла попасть радиоактивная пыль.

У почти потерявшего сознание парня отчетливо заложило уши, но он не обратил уже на это внимание.

Потом она переключила передачу, и грузовичок тронулся, постепенно набирая скорость. Та, что была в кабине, смотрела по сторонам, каждую секунду поднимая голову к зеркалам заднего вида.

Сквозь невероятно грязное стекло были видны лишь собранные на затылке в пучок русые волосы и очень быстрые внимательные голубые глаза.

 

-Он должен был быть как мама. А она в холке – во, мне по грудь. А это-от. Крохотулечка мой, так и не вырос. Шмокодявка.

-Но зубы. Они продолжали расти. Росли-росли. И посмотри что сейчас. Шер, открой как ротик.

Шериф послушно открыл пасть.

-Боже ты мой…

-Ага… видимо мутация…

-Они акульи?

-С чего ты взял?

-Не знаю, только я читал про акул, у них они растут всю жизнь, не прекращая ни на секунду свой вечный стремительный рост. Конвейер зубов – передние стачиваются, растут задние.

-Ну да, у Шера четвертый ряд режется. Ка-ак бритва все. Попробуй. Пальчиком проведи.

-Эй, кажется, наш пассажир потерял-таки сознание. А я хотела уже ему в этом помочь.

-Аптечка там, за щитком. Левее.

-От вида этих зубов кто угодно грохнется в обморок.

-Я думаю, он видал и побольше. Он местный. Облучился.

 

 

Перед ним расстилался парк Сокольники.

-Лес!

-Я иду в лес!

-В лесу хорошо…

-Можно лазить по деревьям…

-И ни о чем не думать…

Ему вспомнился Сашка. Они с ним рыбачили в детстве. У его отца была лодка, катамаран. И они вдвоем угоняли ее, чтобы спуститься вниз по Волге до камышей на взморье Каспия.

Сашка всегда восхищался ими, они там вырастали по два три метра в высоту. И множество протоков между ними. Катамаран оставался на открытой воде, они брали надувнушку и шли дальше на веслах. Сети, они ставили то, за что будь постарше, они получили бы срок. Ну, или штрафом отделались. Так говорил Сашки отец. Но им было по одиннадцать лет тогда. Черти а, в одиннадцать они вдвоем уходили на катамаране на семьдесят миль вниз по реке. А отец им названивал потом по сотовому.

И где теперь эти сотовые. И какие там теперь камыши. И где сейчас Санек?

В Астрахани нет метро. Она сама на пару десятков метров ниже уровня моря.

Ее, наверное, затопило, если плотину снесло Волгоградскую – то там теперь море. Вплоть до самых верхов.

Ему представился Сашка. Он держал курс на отцовском катамаране туда, куда они хотели плыть ребятами вместе. Видение было таким ярким. Казалось – протяни руку, и ты окажешься там, рядом, на натянутой сетке между корпусами летящего по мелким ветряным волнам судна.

Он не заметил, как упал навзничь. Солнце было таким ярким, что глаза разрывались от боли, но зажмуриться не было сил. Зато можно было плакать.

 

 

 

 

 

Знаком ли вам фон? Радиация это фон. И все остальное в мире – лишь фон. В мире нет сюжетов. Мы сюжеты. Мы – не фон. Мы сами тьма и свет.

 

Твари безглазые вышли из света.

 

Слепые от рождения, они не ведают тьму, ибо не ведали и света.

С чем им сравнивать то, что снаружи. Внутри у них тьма, но другое имя ей.

Одиночество. Вот истинное имя тьмы.

 

И смерть лишь спасение. От тьмы и света.

От выбора.

 

Нужно попасть в Полис.

А зачем тебе туда, мне ты можешь объяснить?

Она помолчала, потом посмотрела ему в глаза и сказала:

Хочу найти самую низкую точку метро.

Что угодно Вадим ожидал услышать, но только не это

И что тебе это даст

Не знаю

Понятно

Понимаешь, оно, все это не только живое, но и функционирует. Само. Но его еще и использовать можно. Как механизм.

Как… рупор… наверное так, я смогу, только бы добраться.

Маленькая группа неагрессивных людей сможет туда пройти. Те, кого встретим, если будут голодны – нападут. Но мы своей агрессией и страхом не соберем всю округу.

Не будет отторжения нас этим организмом. Метро не признает в нас заразу и не активирует свои антитела.

Где-то так.

Он замолчала.

А что тебе тут-то не сидится.

Мы же вроде…

Нет…

Ладно…

 

Мы не вернемся, оставайся. Мы пройдем туда, если повезет, но не оттуда.

Значит, мне придется бросить все. Я не отпущу вас туда одних. Не двух девчонок.

С нами пойдет наш поэт. – Она улыбнулась, а Вадим нахмурился.

 

-Черт… это все что… было запланировано…

-Вы все это подстроили? – Он попытался встать и тяжело упал обратно на носилки.

-Унесите это, человек бредит. Продолжаем снимать показания, времени мало скоро уже тут находиться будет опасно.

 

И когда они в очередной раз начали свое словоблудие толкать – про грибы и грибницы и коллективный разум на тысячи квадратных километров и еще, и еще – он не выдержал и просто сказал:

-У грибов нет нервной системы, они не могут думать.

-Вот тебе и ответ на вопрос – о чем они там думают, а?

-А у людей есть?

-Угу.

-А я вот сомневаюсь.

-А это ничего не меняет.

-Мое мнение как субъекта, наблюдателя сего феномена действа-чудодейства – ничего не меняет?

-Неа.

-Блин.

-И смех и грех с вами, ученые люди.

 

 

 

Лес и речка.

Лес был странный чужой и такой одновременно незнакомый пугающий и уютный.

И только одно смущало её – Астра снова куда-то задевалась. Вот она такая и все – вечно куда-то выпадает.

Может это временные ямы? Она помнила как сидела у отца на коленях а он при свете керосинки читал вслух какую-то запыленную книжку со слегка обгоревшими страницами. Книга пахла странно и когда она пыталась дотронуться до неё – отец каждый раз мягко и ненавязчиво отстранял детскую ручонку. Книжка была странная, интересная но непонятная. Это слово она запомнила твердо – что-то такое знакомое было в нем. Наверное, думала Леся, это как заиграться и забыть про ужин. И потом тебя будут искать… Если ищут – ты в яме или нет? Нет, наверное все-таки «яма» это когда тебя уже не ищут. Или не знают где ты, или вообще не знают, даже не помнят тебя. Ты одна – потеряшка – и никто никогда не узнает и ни вспомнит о тебе. Вот это она – временная яма.

От этих странных туманный воспоминаний шла такая непонятная сила – словно зов. Они звали и манили туда, и тянули. Но Леся отпрянула. Она еще хотела побегать по этому лесу. Пусть даже Астры нигде не видно. Пусть даже лес странный и никого тут нет. Она чувствовала, какой-то глубокой частью себя понимала – она отсюда сможет уйти, вернуться туда, куда лучше не возвращаться.

Но тянуло так сильно, что-то противное вот так «взяк» – и встало перед ней сплошной непробиваемой никак уверенностью, что лес не кончится и дойти до заветной речки ей не получится никак. Сколько не шагай – не судьба.

В следующий раз да? Лесочек…

Когда она поняла, где лежит первое что пришло – боль. Чувство словно на голове стальной обруч. И он не отпускает. А если двинуться – там что-то качается.

Прям как в часах с кукушкой что были у их «главного». Она дважды бывала там, с отцом, потом с его сыном, когда собирались играть…

Играть?

 

Ты знаешь – протянула девочка – я думаю это Большой Тис.

-Большой Ти?

-Тис, там «с» на конце. Он бродит в переходах каждый день и тоже есть крыс.

-А откуда ты знаешь.

-Видела?

-Ну, не то чтобы ви-дела. Ну а почему бы ему не быть?

-Я не смогу спать, если там бродит такое.

-Я защищу. И вообще он ест только крыс.

-Крысы разные бывают. Он ест и больших и маленьких?

-Ну… ага! – Весело протянула, почти вскрикнув в конце от внезапно нахлынувшей озорной энергии Леся.

Тут у Астры началась истерика. Совсем расстроившаяся Леся пыталась закрыть ей рот, чтобы та не шумела. Она на самом деле что-то видела, может это была группа крыс. Ну, большое их скопление, когда они, как некоторые говорили из взрослых, даже срастаются между собой.

Там была тень, как только Леся увидела её, услышала писки, визжащие полные безжалостного ужаса писки и глухие удары, словно в темноте крыс кто-то драл, она сразу же прикрыла ладошкой фонарь. Может это они… начали срастаться? Может «сезонное», это было любимое слово матери Леси, каждый раз как что с ней приключалась, у неё на все был один ответ. Она махала руками и говорила – сезонное, это все сезонное.

Она опять через силу кормила сестру. А когда та спросила – а как же ты – кивала головой и сдвинув в темноте брови, словно та могла увидеть её материнское выражение лица, говорила – ешь, ты ешь, тебе расти надо.

-Тебе тоже надо! Почему я должна есть эту гадость?

-Ты опять что-то припрятала, да? Потом сама схрумкаешь! Ты – она обвиняющее ткнула пальцем в грудь Лесю – ты каждый раз воровала на Новый Год мамины «крекеры».

Леся вздохнула:

-Это были не крекеры.

-Какая разница, ведь воровала!

У Леси почему-то опять начали наворачиваться слезы. На этот раз обиды. По слогам, чтобы не закричать она повторила:

-Я ничего не спрятала.

А потом вырвала у Астры из рук и жадно впилась зубами в сырое мясо.

Она чувствовала удивление, обиду и что-то еще. Прямо сквозь тьму у сидящей на корточках напротив Астры можно было это почувствовать. Вот протяни руку – и наткнешься не на сестру а на её чувства.

Это был последний раз когда Астра возмущалась, это был последний раз когда Леся отбирала у неё еду.

Засыпали они опять на коробках что тащила волохом за собой Астра. А обнимку, было холоднее чем вчера. Странно – думала засыпая Леся – если каждая ночь, холоднее и промозглей предыдущей, в конце так они совсем замерзнут?

Где-то вдалеке дрались крысы, еще дальше капала вода. Сверху что-то свисало, каждый раз проходя тут она головой задевала что-то неприятно-мягкое. Но слабый фонарик ничего не показывал. Паутина – подумала Леся. Мы… уйдем дальше и мягкость исчезнет. Это только сегодняшняя ночь, такая неприятная.

 

Во сне она опять не могла найти Астру, и опять так и не добралась до того ручья. Но чувство, то с которым она проснулась и от которого не могла отмахнуться было столь сильным что даже голод не мог заглушить его.

Она поняла – о радость – что должна делать. Она просто обязана отыскать там сестру. Найти и вместе искать затерянный ручей.

 

 

Винтовка для генсека.

Да, она шикарная

Ну что ты хочешь – лучшие умы этой страны использовали (крали!) лучшие разработки западных коллег и дорабатывали и экспериментировали, чтобы за жалкие пару лет создать этот шедевр. И преподнести его в подарок не только лидеру тогдашнему СССР, но лидерам других союзных нам стран с дружественной идеологической выправленностью.

- Так, Велика була вона. Страна то наша.

 

Они с Живаго дважды ездили на разоренную Добрынинскую, первый раз за странными грузом, про который дословно «никто не должен был ничего знать». Это были два оцинкованных ящика, которые они достали из-под завалов того места, где по словам его мастера раньше был их магазин.

-На половине станций у нас конторы были, стволы то такая вещь – всем нужны. И чем лучше и раритетный ствол – тем больше патронов он стоит. Я уж молчу про ручную работу, но не только сталкеры к нам обращаются, поверь.

Через какое-то время Вадиму и вправду пришлось поверить.

В первый раз когда бронированная дрезина медленно скрипя ехала по тоннелю, а впереди была клубящаяся тьма, изредка выхватываемая мощнейшим прожектором укрепленным на той же самодельной сварной станине что и «Корд». Пулеметы опять соединили – с левой и правой подачей лент – образовав спаренную установку, подобную зенитной. Ведь теперь не нужно было опасаться нападения со всех сторон, опасность была впереди и до тех пор пока она будет продолжать двигаться дрезина похожая на мобильный, вяло катящийся по рельсам пулеметный дзот останется в туннеле, там где окружить её будет проблематично.

Напряжение росло, Вадим сжимал в руках автомат, наверное это была его первая боевая операция. Могла бы быть, но когда впереди показались развороченные мешки с песком и из-за них луч прожектора выхватил согнутый, словно от удара гигантской лапой ствол пулемета, оказалось что станция пуста.

Мутанты ушли.

-И куда они подевались.

-Сто-ой.

Вперед вышли два разведчика, они шли вдоль стены, касаясь её рукой, Словно неосознанно прося у метро защиты, от его же порождений, у них не было прожекторов и даже наголовники были выключены от греха.

Стас, второй стрелок водил прожектором, освещая станцию, но так чтобы в луч света ненароком не попали их разведчики. Тварь, кинувшаяся из темноты на источник света должна была пронестись мимо них и не задеть их. И попасть в круговой обстрел. Это хорошо и плохо одновременно, ведь тут нужно опять же было и доверие и точность и аккуратность, которая могла быть только в проверенном сплоченном коллективе. Когда со всех сторон стреляют по зверю, зверь обречен но стоит ошибиться и под огонь попадают сами стрелки. Прошли полминуты, и никто не появился со стороны станции. Стас осторожно без рывков осветил все возможные места засады, остались только слепые зоны, они были недоступны пока дрезина в тоннеле. Потом просто выключил прожектор и ждал. Заминка не то чтобы пугала, она напрягала Вадима до невозможности. Он не знал как помочь и что делать, нет, паники не было, страха как такового тоже. К тому моменту он уже смирился с тем что когда-нибудь умрет, и не хотел думать об этом раньше времени, того момента когда придется бороться за жизнь. Всему свое время, если постоянно о чем-то размышлять, от этого лучше не станет. Ему было знакомом это – когда постоянно стараясь сделать лучше ты делаешь только хуже, он уже можно сказать накалывался с этим в мастерской и тогда и решил – или получается сразу или не получается вообще.

Теперь, сидя в дрезине, за криво сваренными все еще погнутыми и почти не отмытыми от крови тех кто оборонял её пока она сюда шла сквозь одну а возможно и две станции тогда напоминавшие кошмар из старого фильма ужасов, он делал то что мог, то есть просто ждал. Стараясь избегать мыслей типа «а что если…». Наверное у многих, особенно тех кто постоянно сталкивается с риском возникают подобные мысли и пока есть что делать, над чем размышлять по существу ситуации, пока твои руки и мысли заняты – одно дело. Но когда вот так вот остается только ждать. Пусть даже несколько минут, когда кто-то из тех с кто с тобой заодно, пусть даже пока еще не твои друзья, пусть даже ты с ними не успел сдружиться, а может никогда и не сдружишься, они там, впереди рискуют жизнью и что-то делают. А ты тут сидишь и ждешь, просто ждешь, стараясь не пропустить тот момент когда нужно начать действовать. Стараясь не отвлекаться на мысли типа «а что я буду должен делать, в каком порядке и при каких условиях…», не перебирая в уме все эти варианты продуманные еще заранее. Ведь тогда ты точно опоздаешь, теперь от тебя нужны две вещи – спокойствие и внимание… И это труднее всего, вот в такие моменты не думать ни о чем труднее всего. И тогда начинают лезть в голову мысли – вот что оказывается быть снайпером, не просто научиться метко стрелять из любого положения по любым целям, даже не умению быстро ориентироваться не терять цель вести её подобно опытному охотнику и многое другое. Это просто умение управлять собой. Своим вниманием. Собирать в тугой узел свои расползающиеся вот в такие моменты, которые тянутся казалось часами мысли и направлять их в нужное русло. Мы никогда не знаем о чем будем думать в следующую секунду, какая мысль у нас появится, кто-то даже считает что они подобны волнам, эти мысли, мы думающие нейроны одной сети подобной нашему мозгу, мы и не думаем вовсе – отсюда глухая стена которая перед нами вырастает чуть только мы сходим с проложенных рельс нашего мышления, привычного общения, языка, проложенных нашими предками, так трудно сломать их, так легко сойти, но и в том и другом случае ты не получаешь практически ничего. Что бы можно было передать кому-то. А то что ты понимаешь, что осознаешь, эти крупицы они уходят с тобой в могилу.

Попытавшись понять всех ты не поймешь никого, попытавшись понять себя ты умрешь – сойдешь с пути и твоя мечта или поиск заведут тебя туда где не останется у тебя шансов. Шанс… такое глупое слово, от не го практически нет никакого толка. Шанс что молния ударит в один и тот же дом дважды за одну грозу ничтожен, но это не может помешать ей ударить в него двадцать раз подряд. Шанс это просто статистика, попытка наших умов привязать свою узкую логику к миру.

У нас, на нашей планете в нашем мире наших понятных условий и правил это получается. Да и то не всегда. Но шаг в сторону…

Там нет порядка там только хаос, но ведь порядок это лишь осознанная и используемая нами часть хаоса.

Шанс и сюжеты… никогда не знаешь ты герой этой пьесы жизни или тот, кто в тебя сейчас целится, и нужно ли думать над этим?

У разведчиков были приборы ночного видения, на самом деле редкость в тоннелях. Ведь самые эффективные из них были со сложной электронной начинкой, сгоревшей в первые минуты апокалипсиса. Их приходилось перебирать с нуля и умельцам уровня Яшина. Не просто тем, кто смыслил в электронике, а тем, кто сталкивался с ней помногу в своей мирной жизни. Ведь все эксплуатационные инструкции, которые мало что могли разъяснить остались в сгоревшем прошлом, там же остались и вся конструктивная документация, зачастую она была доступна лишь в электронном виде, а, следовательно, исчезла навсегда.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Крысиная охота

Крыса ешь меня. – Леся лежала на  ледяном грязном полу, она хотела, так хотела вскочить и сделать пару прыжком чтоб согреться. Но было нельзя. Она сама так себе сказала.

Крысенька – тихо прошептала она, писк и какая-то возня были теперь под самым ухом, но она уже знала, что еще рано наносить удар во тьму на слух ножом, что она держала в руке, вытянув её перед собой – ты проголодалась, да?

Прям как я, давай иди ко мне сюда – тихо и нараспев шептала она. Леся уже привыкла к тому что подобные тихие разговоры с собой не отманивают а казалось наоборот заставляют её приблизиться. Догонять крысу бесполезно – раньше еще могла Леся носится за ними по тоннелям, но после той последней крупной у неё болела и жутко зудела нога. И в боку что-то кололо. Все сильнее день ото дня.

Наверное нехорошо так лежать. Мама бы сказала – простудишься. Но маму съели крысы. А теперь её черед.

Крыса пискнула, и она быстро нанесла удар. Ей лицо обдало пылью, вонью, что-то метнулось в сторону, вдалеке тяжело грохнулось и опять зашуршало.

Любопытство не сгубило на этот раз крысуна.

 

Леся еще долго лежала так, хотелось встать и уйти, но фонарик давно сел, в животе что-то тоже кололо и возвращаться назад без пойманыша не хотелось.

Домой?

Поймать бы кого покрупнее, чтобы надолго хватило.

И что там грохает постоянно?

 

 

А Кольку тоже съели да?

-Он сбежал.

-Правда?

Она почти кричала от радости. Колька хотел стать сталкером. Странный был, но он… был…

Да я в этом уверена, пробормотала монотонно Леся хотя уверенности не испытывала никакой.

А нас тоже съедят?

Нет

Почему

Потому что… потому что мы их едим.

Поняла?

 

 

 

 

 

 

Круглая, как дверь банковского хранилища в Цюрихе.

 

И по той легенде, когда они уже подъезжали к станции, на которой должны были сходить, когда вся верхушка страны была уже у двери бункера – знаешь, что они увидели?

Нет.

Дверь бункера. Она закрывалась прямо перед ними, можно сказать перед их носами. А самое интересное, что оттуда торчала рука.

Рука?

Ага. С поднятым средним пальцем. Их опередили!

Я никогда не слышал эту легенду.

Еще бы, мне отец рассказывал, он был одним из диггеров тогда, а еще был очевидец из охраны президента, он выбрался оттуда и дошел до нашей станции. Но отец посоветовал ему молчать.

Отец говорил – самый главный запал произошел еще во времена СССР, это не тот мусор никому ненужный о котором трещали в перестроечное время газеты. Спалили самое главное что искали диггеры на протяжении десятилетия – Д6, правительственные коммуникации ведущие в главный бункер под Москвой. То, куда они все стремились тогда. «Смутное время полное смутных мыслей и еще более неожиданных ответов на незаданные вопросы, и решений, о которых лучше было забыть» – папа.

Не все забыли, многие рискнули но их спалили. И произошло как обычно – все поменяли. Запал. Там раньше не было двери второго уровня, потом появилась, отрезающая бункер даже от Метро-2, сделана как на западе в правительственных бункерах – круглая, как в банковском хранилище, с сервомоторами и кодовым электро- антиЭМИ- замком, все чертежи были в интернете к тому моменту, уже в середине девяностых когда её туда спускали под видом очередного гермозатвора. И это была проблема не по зубам диггерам 80-90. Которые постепенно переставали доверять растущему поколение «землероек». Никто об этом не знал, но уже тогда создавалась целая сеть из энтузиастов этого дела. По всей стране имеющая уши и даже глаза везде – и за бугром в частности.

-Энтузиастов, это которые интересуются?

-Ага – она мотнула своей коротко стриженой головой. –Только интересуются не тем чем следует, с точки зрения власти. Они обратились к хакерам. Те узнали о войне заранее, еще до того как упал интернет и интернет-2 вслед за ним полетел в тар-тарары. Есть, была версия, теперь то уже все равно, что его завалили правительственные структуры чтобы исключить учтечку информации и тем самым посеяли неопределенность и чувство чего-то серьезного, что надвигалось медленно но верно.

Они узнали все, у них тоже были свои сети и они вместе с диггерами провернули эту наверное действительно аферу века. Понимаешь – отец был уверен в этом как и я – им не то чтобы очень не хотелось умирать, просто им попрек горла вставала мысль о том что когда все закончится, туман войны рассеется пройдут года оттуда вылезут эти сытые хари и отрыгнув дорогую жрачку и сплюнув вино столетней выдержки будут жаловаться друг другу – «ах как же нехорошо все вышло, и что нам теперь делать, мы же короли без королевства, куда нам податься теперь бедненьким…»

Бункеры были по многим странам и они о них знали их исследовали – все подходы и отходы, на месте, диггеры, а те сидели в аудиториях библиотек, в компьютерных классах университетов или мотались по ночным шоссе в машинах с тонированными стеклами и с нетбуков собирали всю необходимую информацию – о строителях, об их подрядчиках о конструкции замков, все что было нужно чтобы там на месте, когда настанет время они вооружившись байтами и термитом смогли оказаться достаточно быстро. Диггеры их туда проведут а они откроют. И смогут поддерживать работоспособность убежища не хуже тех спецов что туда так и не попали. Ведь посмотри – у тех кто его строил, у них же не было никаких шансов туда попасть.

 

-Знаешь, что еще там было? В тот момент, когда поезд остановился на станции и вся зажиревшая верхушка страны широко открыв в первый раз в своей жизни свои заплывшие жиром глаза они смотрели на эту закрывавшуюся автоматически дверь, которую им уже никак не открыть было снаружи, не было кодов на тот случай чтобы просочись они, куда не следовало – никто не смог бы распечатать бункер снаружи, когда внутри уже будет Власть. Но вся контора их облажалась, и знаешь, что помимо пальца поднятого кверху там было? Надпись, красным баллончиком на двери круглой как в подземельях банков в Цюрихе, только толще. Там было написано – Vault 13!

Их поимели – она развела руками и усмехнулась, словно сама имела к этому какое-то отношение – причем весело так поимели.

 

Вот…

Отец хотел дойти туда, но так и не смог. Мама моя болела. Когда случилось «предупреждение» официальное, он уже забирал её из больницы. И ближайшим местом оказалось метро. А там такое началось. Отец много раз рассказывал и все, каждый раз по-разному, как он потерял маму в толпе и меня. Как оказался толпой загнанный на Тверскую. Как там поначалу вырисовался какой-то упоротый которому слова не скажи – он начнет полить и не в воздух. Как там менты взяли власть в свои руки, убили «упоротого», но оказались еще хуже его. Со станции уйти было невозможно. Сразу поставили кордон с автоматчиками, грабили и ставили к стенке всех кто проходил через неё. Пробовал это сделать – она улыбнулась, словно это были её приятные воспоминания из детства.

А дальше они настолько оборзели – она перешла на шепот – что уже начали доходить до соседних станций и грабить их, пока их оттуда гонять не начали с пальбой и матюками.

А потом он все же смог, устроившись в караван добраться до Пушкинской, где тоже начала расти эта зараза. И там он и встретил меня. Вот такая вот история.

Ты там как очутилась?

Она нахмурилась.

«Зря спросил» – подумал Вадим.

По рукам.

«Черт» – мелькнуло у Вадима.

Она замахала руками, словно сообразив что её поняли не так.

По рукам. Я не помню – помню руки. Там толпа была. И все кричали и давились. Я с мамой сзади оказалась и она меня взяла на руки. А потом бросила, вперед. Наверное. И меня, словно принцессу апокалипсиса туда передавали по рукам. Попутно сломали руку и ногу. Там многих детей так пытались протолкнуть вне очереди. Но люди озлобленные были. Многие тонули. Я вообще смутно помню, мы с отцом когда он хотел искать мать все это много раз проговаривали, он меня почти по секундам заставлял все вспоминать.

Там еще два человека стояли, у вхожу же внизу и они тыкали всем в лица автоматами и кричали до хрипоты – по одному, по одному! Стой сука, а то пристрелю. А потом уже в конце начали стрелять. Все как сумасшедшие были. Отец сказал – они с ума сошли, потому что было ясно многим что не учебная тревога. Там такое в мире творилось, что когда по очереди вслед за упавшим интернетом перестали работать сотовая связь и телевидение – они уже поняли что приехали.

Она улыбнулась.

-А потом мы расширяли наше влияние на соседние станции. С отцом вносили посильную лепту в дело продвижения Нацизма.

-Я четкая арийка – она весело вытянула вперед руку и закричала звонко – Хай!

-Ну, или русская… какая разница…

Вадим обернувшись через плечо увидел удивленные взгляды которые бросали на них от других «общинных» костров станции. Но скоро все опять перестали обращать на них внимание, разглядев в них подростков.

И подумалось тут Вадиму что после того как он нашел свою дочь, он окончательно отказался от мысли найти тот бункер. Даже если и знал уже как туда добраться, не оставлять же дочь и с собой её брать. С риском, что их обоих поставят при попытке уйти со станции или при переходе через обозленных «Рейхом» соседей.

Вадим тоже когда-то хотел искать своих родителей. Давно правда это было.

-Последнее, чему меня научил отец, это громко кричать – Хай!

Она опять осунулась. Вадим уже привык к её странным, слишком резким переменам настроения. Она была способна переходить в разговоре поминутно от глубочайшей депрессии до полнейшей эйфории и обратно и так по многу раз в подряд.

 

 

 

 

Блуждания в потемках.

 

-Жри падла! – и он кинул гранату

Мутант даже не шелохнулся когда она ударилась об его пасть и отскочила.

-Вот тупые у него рефлексы – ложись!

Как бы это. Гражданин начальник – все заключенные сами себя амнистировали.

Не говори чепухи… – потом с перепугом – чего?!

Сбежали.

Расстрелять!
За что?

За дело падла! Ты мне еще за предыдущих ответишь!

Так не я же их бил! Они сами!

 

Нет, погодите, я сам его потом расстреляю!

И что мне светит?

Балка и вся копченая тебе, она совсем не светит, ты поверь. Но она будет твоя.

 

 

Что за байкал ты мне тут завариваешь? А где мой привезенный с ВДНХ лично? Что? Опять припил зарала?

Ты это, кончай базлать, я того, не пил уже месяц. Вот, палец!

И что это?

Палец…

Баландер опять запаздывает.

Балапас нынче дорог. На соседней Новокузнецкой, ты не поверишь, всех свиней сожрали мутанты.

А я слышал их сначала сожрали люди, а потом уже – мутанты.

Знаешь я не силен в пищевых цепочках двадцать на сто или иди дальше.

Две трети рожка за сто грамм? Ты что совсем оборзел?!

Балапас нынче дорог.

И все по новой.

Если пройти вдоль рядов от начала и вконец и вслушиваться во все что говорят тут люди можно получить столько лапши на уши что потом даже ночные кошмары станут тупыми но веселыми.

Бананчики меняю.

Ум?

Бананчики, бобы – ВДВ!

Не понял.

Все для вас!

Какой курс?

5.45 на 5.56 1 к 1

7.62х39 на 5.45 2 к 3, извини, что не наоборот, мало осталось все хотят.

 

Я что говорю? Я ничего не говорю

Грибная баланда самая баладнистая баланда в мире! Мне нравится – его рот растянулся до ушей. Хорошо, что ты не пробовал ту что нам давали там, на верху. Вот это была язва для твоего молодого желудка.

Моего то есть.

Хотя знаешь – он поднял ложку – иногда я скучаю даже по тем временам.

-Если ты скучаешь по нарам ты и тут можешь на них оказаться.

-Ну, все познается в сравнении, в сравнение, не помню кто так сказал – он говорил невероятно быстро и очень… мелким что ли тоном, успевая при этом хлебать похожую на сопли то ли кашу то ли суп. Но это были вкусные грибные сопли…

Ты смотри в остро пацан, тут зазеваешься  и тебе сразу и банки поставят и бабанчики отберут и пустят по шпалам в Китай-город слизней растить.

Что с тобой? Бебики потушились? Сами собой? Бывает. У нас в тоннелях и не такое случается. Прокляты они.

Одно беда – безглазый ты. И теперь так просто ксиву не сделаешь. Техники не осталось почти.

Бекас-диета плохая диета. И не говори мне, что это не так. Пойдем.

Люди Беспредельной Доброты взяли нас на поруки донесут до небес. А там нас встретят ангелы!

Я гарантирую это!

А теперь мы бьем по фазе и валим – сказал он, дергая за рубильник.

Батареи отбиты? Ты это – не горюй. Главное яйца целы. За этим в наш просвещенный постьядерный век нужно следить в первую очередь.

Вот у меня уже барахлят… кхм… нда…

Бодягу не сдавай, спрячь её. Не знаешь как? А вот зачем тебе такая бодяга, которую не спрятать? Зачем таскать с собой такую бандуру? Хочешь быть сильным? Разгружай торговые дрезины!

Блудку спрячь, а то и её отберут. Тут параноики и нацисты сатан-анархисты и святые отцы-коммунисты, все тут! И замечу, все открыты для народа! – Он, то переходил на шепот, то срывался в крик.

Это хорошо… как заметил товарищ Сталин, это открывает короткую дорожку к сердцу расстрельной пуле.

Он такого не говорил?

Значит не успел…

Умер пацан…

 

Метро. Это тебе не это. Тут если ты не бросаешь косяков, бросают тебя. Все так просто? А что еще?

 

Бусать по-черному да чаем с ВДНХ это жестоко. Ты скатился парниша. Или оскотился. Бог велел делиться.

На фонаре стой и не дергайся когда услышишь стоны.

Вальтануться тут всегда успеешь. Это же старое доброе московское метро!

Не поминайте лихом пацаны! Скоро еще встретимся!

Егор упал на спину и куда-то вглубь себя провалился.

На утро тот не вернулся. Видимо и вправду расстреляли. Тихо так сразу. Хоть болтовни стало меньше.

Егор во всем учился видеть хорошее.

 

Танцуй моя жестяная богинька, гори моя новогодняя звезда! Мы сбили оленей, мы сожрали дед мороза! Ура! Ура!

 

И еще один исполняет на нарах танец расстрельного. Откуда родятся эти психи? Их клонируют в тайных лабах ученые Полиса? Или отрыгивает вместе с нечистотами из своих запутанных недр само метро?

Егор теперь был твердо уверен – его предыдущий сокамерник был лучше. Нет, не тот которого расстреляли, хотя… их же обоих расстреляли…

Он так и не познакомился с той тварью, не спросил как её звали. А ведь она была хотябы молчаливая. Почему люди так мало ценят такое важное достоинство!

-Заткнись придурок! Пока я тебе яремную вену не перегрыз, успокойся и сядь!

-Мы оба, оба туда отправимся малыш!

-Я устал…

-Дай мне побыть в тишине урод!!

-Хочешь подумать о жизни и смерти пацан?

-Я уже обо всем подумал  о чем можно только заткнись. Пожалуйста…

-Я никогда не верю когда мне такие вот молодые говорят что они успели за свою жалкую короткую жизнь подумать обо всем. На свете!?

-Ты его хоть видел этот свет? Не этот гребаный свет анальной лампочки, а настоящий свет. Солнца! Бога?

-Ему ведь поклонялись как богу. А теперь мы лишены его милостей и тьма внутри нас, тьма внутри вас, тьма, можно выносить за скобку и вот она тьма! Вот, вокруг нас! Ма-те-ри-а-ли-зу-зу-зу-ет-ся!

Он прыгал по койкам и качался на люстре, целиком и полностью состоящей из одной единственной лампочки. Но на ней правда можно было покачаться. Он умудрился это делать со связанными руками, он был просто профи этого дела.

А в конце умудрился помочиться на охранника сидевшего за девять метров. И его вытащили, и послышались глухие удары явно окованный сапог.

А потом ушла эта и пришла новая сменка. И все повторилось сначала.

А потом к ним в обезьянник черных мертвых шимпанзе кинули высокую долговязую бритую гориллу. Он так улыбался когда закрыли его тут.

-Привет, тебе друг всех краснокожих Грабовски!

-И тебе…

-Есть что нового в мире круглого сечения?

-Красные успокоились.

-Это плохо.

Он смотрел через решетку на стену, там полз огромный таракан.

-Таких тут было мало, они еще до войны все смылись из городов. Сотовая телефония. Но говорят в Нью-Йоркском метро их несколько триллионов. И  они имунны к этой сотовой дряни были. И теперь, наверное, они там властвуют. Может под ними уже все США!

-Америка захвачена тараканами!

Они выберут президента!

Таракана – в президенты!

Они отстроят Вашингтон и засеют лужайку вновь перед Белым Домом!

-Я понял!

Они готовят вторжение к нам сюда!

А Грабовски все стоял спиной к ним и так холодно молчал, что можно было подумать будто он умер, но так и остался стоять на ногах.

Старый друг краснокожих ты не представляешь как нам защитить страну?

Ну или то что от неё осталось?

Спецназ! Голубые береты! На защите голубых небес Родины!

-У них там тараканий Нацизм?

Ни черта нашему.

Я прямо вижу, как их стройные ряды строятся перед Белым Домом. И встает на трибуну огромный таракан! И дрожат его лапки в эйфории этого момента!

И он пищит и бьется, и все они повторяют это за ним! И усы! Они шевелятся…

Грабовски стоял к ним спиной, ноги на ширине плеч и руки сложенные за спину, а таракан на противоположной стене и вправду шевелил усами. В длину он был полметра.

И он чистил крылышки и шуршал ими, Грабовски молчал, Егор лежал и устало смотрел на то, как Запал с лицом похожим на смятую кровавую маску раскачивается на «люстре». Сороковушка отбрасывала четкие динамические тени, и казалось, что таракан растет прямо у них на глазах.

 

Вот! Оно! Знак! Он близится, приближается с запада их рой!

Тут Грабовски прервал молчание:

-957-й «Каспий» выпустила сорок две сатаны на восточное побережье. Нет больше у них Нью-Йорка и никогда не будет. Боеголовка сатаны испаряет город на полсотни метров вглубь. Хорошие старые добрые советские ракеты. Никто и не думал их никогда резать.

 

Проснувшись, Вадим опять не сразу понял где находится. Сон, такой странный и чужой, опять как в первый раз, да что такое творится в последние дни а точнее ночи.

Он не помнил его весь, а чтобы выгнать из головы и то что осталось, он, даже не умывшись, сел рисовать чертежи нового оружия, которое все хотел испробовать Живаго – автоматического дробовика с ленточным питанием. И как всегда с автоматическими дробовиками проблема была даже не в отдаче, компенсаторы справлялись, уменьшая её до такой степени, чтобы можно было его вообще держать в руках ну и хватит, проблема была в стволе. Износ, при эксплуатации довольно быстрый и до такой степени, когда шла вероятность разрыва оружия. Причем со времен создания американского «отбойного молотка» Pancor Jackhammer. Но теперь и её можно было решить.

Страшное оружие в ближнем бою, сметает пехоту как листву, благодаря потрясающей останавливающей силе заряда картечи эффективно даже против бронежилетов, которое изобретя, тут же хотели запретить, вдобавок его полвека не могут довести до вменяемо рабочего состояния.

 

Вот смотри нам дали два «Шмеля», один коричневый, второй – зеленый и оба в хаки, тебе какой?

 

Девушка на модифицированном «Букер Дуро» пробиралась тихими улочками Москвы к парку Сокольники. Она стремилась добраться туда до рассвета, стараясь не засветиться и не собрать за собой местную фауну, которая с легкостью могла прогрызть легкобронированный корпус автомобиля, приспособленного изначально для перевозки раненых на линии фронта.

-Что за движок?

-Итальянский. – Ответила она, не отрываясь от изучения всех попадающихся по пути окрестных зданий.

-Гм… а поподробнее?

-Стандартный шестицилиндровый итальянский дизель объемом три и восемь с турбонаддувом на сто пятьдесят лошадей. Целехенький был, пришлось только соленоид заменить и усе.

-Привод на все четыре колеса, повышенное трение, а еще полунезависимая подвеска и самые лучшие гибридные амортизаторы. Легкая проходимая и довольно быстрая. Плюс рассчитана на военные действия, тут установлена система фильтрации содранная практически с аналогичной на наших БТР-ах.

-Пять тонн весит три тонны дотащит. И еще он та-кой милый. Снаружи и особенно внутри. Серенький.

-О господи…

 

А что – им свое сердце рвать из-за каких-то красных распиздяев?

Тут главное слово – красных. Красную Армию никто и никогда не считал. Ни до боя, ни после. Во все времена. Когда она была. С какой-то им, сталкерам, мухи теперь приниматься за подсчет потерь.

И вообще услуги кардиолога в метро стоят дорого. И их полтора осталось на весь метрополитен. И один – в Полисе.

 

Самое таинственное, что есть в этом мире, находится вон там – внутри тебя. Все что ты ищешь если и найдешь то не где-то. Просто в это трудно поверить, наверное, потому, что в это верить и не надо.

Просто, потому, что все, что ты знаешь в этом мире – лишь твое преломление поступающей в тебя мертвой информации. И все – больше нет ничего.

 

-Человек, это такое гадкое существо, аппендикс эволюции которое постоянно убивает своих собратьев, но самой вонючее в нем это, то, что он постоянно ищет для этого поводы.

-Словно оправдаться этим пытается, вот всякой твари не нужны поводы? Нет, и все происходит естественно. Человек же что ли боится признать в себе зверя, то ли ему мешает его гордыня, которая уже больше это планеты, то ли еще чего.

 

 

 

Путь длиною в перегон.

И опять пустота невероятно длинного и долго молчания. Люди входили смотрели на него как на зверька и выходили опять. Он даже успел задремать, но не запомнил свой сон. То и к лучшему, он научился постепенно ненавидеть все свои сны. Даже те из них в которых он видел своих родителей оставляли словно рубцы на нем, каждый раз преумножая злобу и тупую глухую ненависть ко всему, ко всем, кто спрятался скрылся тут и его с собой тогда забрал.

И проклял, своим дыханием, обрекая на положение заживо погребенного, с теми по соседству кого он ненавидел всей душой еще тогда.

Потом пришел человек с гладкими зачесанными назад волосами, в них была седина.

Она тоже его бесила. Они хотят чтобы и он стал таким же, если выживет. Почему, зачем?

Кто эти «они», которые пускают корни страха в нем каждый раз как он думает о смерти?

А что без штампов-то – комендант вертел в руках паспорт Егора и его брови никак не могли остановится, то поднимались то ныряли вниз то сходились в суровой дуге то вновь спокойно распрямлялись. Он средне бесил Егора. Не до стойкого желания убить, так, просто бесил.

Но смотреть на его рожу не хотелось.

Эх… – голос был такой далекий и безнадежно усталый.

Ты хоть понял что сделал?

Эх… парень, тут у нас адвокатов нет, я вместо и прокурора и адвоката и суда вместе с судьей и присяжными, ты меня слушаешь?

Посмотри в глаза хоть, ты знаешь что тебе за это светит?

-Вышка тебе светит Егорушка.

-Ты мне объяснить причины можешь?

 

 

 

Он держал в вытянутых руках щенка, у того были лохматые длиннющие просто непропорционально огромнейшие уши и, высунув язык, он дышал словно печка.

-И как нам его назвать?

-Давайте Барсом!

-У меня был Барс, нет, не надо.

-Так – наследственность, может что предастся, и память! Вот почему не надо?

-Умер он.

-То память.

-Нехорошо умер. Крысы съели на Тимирязевской. Год как, мы там помогали им, а я не усмотрел. Он караулить должен был дрезину и крыс сбрасывать если что. А он дурной в этот раз не удержался и побежал мне помогать. Нет, не надо, а то опять накликаю на несчастного пса какую беду.

-Тогда давай уж что патриотическое!

-Вот, это правильно и коммунистическое, например… – он минуту подумал – назовем мы его в честь героя советского союза – Карацупа!

-Здорово! Только нас тогда Ильин под трибунал отдаст – это же родственник его, он сам так считает, по крайней мере. А мы собаку в честь его прапрадеда назовем.

-Не отдаст он…

-Все равно нехорошо.

-Да что думать, давай кличку псу Карацюпой сделаем, а если что – отвертимся, скажем, что что-то из глубин коммунистического подсознания вдруг всплыло, не подумали мол.

-Мы из него хорошего коммуняку вырастим!

 

 

-Почему я вижу этот спусковой курок на давно висевшем на стене истории ружья, того самого – ружья для человечества, а ты нет?

-Ведь вот он – инстинкт самоубийства вида – избыточная безопасность, которой быть не может, просто пока есть враги человек как и любой вид не должен об это задумываться, то есть живет и хорошо. Но как только врагов не остается, начинается то что обычно называют паранойей – только у вида.

-Еще больше, еще и еще больше безопасности, ты, что не видишь что происходило в последние дни, нет годы в мире? Врагов не осталось у людей давно, ну кроме других людей, человек вошел в эпоху каннибализма и пусть бы он грыз себе ногти от ужаса, так нет, ружье было и надо, просто необходимо было рискнуть. Всем! Во имя цели, вполне достижимой – полной и безоговорочной безопасности навсегда, ну или почти навсегда, ну или… у человечества уже ломка была, от наркотика которого оно никогда не принимало. Стараясь себя окончательно обезопасить, оно ослепло и не видело что творит. Это естественно – это такая система защиты всей биосферы от одного конкретного распоясавшегося вида. Чрезмерно развившегося. Триггер, переключатель, не будь ружья не было бы выстрела, но ружье было – термоядер, и раз оно было, значит человечество то ягодко созрело, научилось, убивать тотально, и шиза была, в тех кто самый развитый, у тех у кого было что терять, которые нажились на тех у кого терять то и не было практически ничего. Развитые страны, народы их, которые боялись, за свои жизни, за своих детей, за свои достижения и готовы были выложить все чтобы сохранить и защитить. Это напряжение, это как инстинкт он дарит удовольствие чтобы тварь, особь или даже целый вид ни о чем не подозревал. Было ружье, но был и курок, он был, потому что человеку не надо было больше сражаться с кем-то извне, преодолевать, пересиливать падать подниматься и идти дальше. Все, оно пришло и само не поняло, как у него в руках ружье то оказалось.

-Ну и на курок нажали.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Шипение из-под рельсов.

В том тоннеле никогда, наверное, не было лампочек. Или после катаклизма их куда-то растащили. Не было даже битого стекла. Мазетоф шел, водя лучом диггерского фонаря по стенам поминутно смотря при помощи него себе под ноги.

-Тут не может быть люков – убеждал он себя. Хотя люк был.

Он стоял и смотрел на странный люк прямо посреди идущих рельс. Шпалы были аккуратно вынуты и под ними был люк. Мазетоф даже слегка отошел назад.

Люк был черный. Но там в глубине что-то мерцало.

-Прям как звезды.

-Я так давно не видел звезд.

Вдалеке замаячила картина давнишних лет, он даже не закрывая глаз видел её перед собой. Море, Черное море и в горах обсерватория и он студентом в ней проходил аттестацию.

-Черт, как же давно это было. Чистейший воздух и пляжи, кольцевая дорога вниз с горы и там, внизу у самого подножья его микроавтобус. «Снятый с колес» – как выразился про него Малой.

Это было слишком давно. Под горой автобус, а на горе звезды. Холодные и ледяные игрушки, теплые, только с земли.

-Но по-настоящему теплые.

Оттуда, прямо из-под ног, если прислушаться, доносилось шипение. Словно воздух тонкой струйкой выходил из баллона аквалангиста.

Дайвингом Мазетоф не увлекался никогда, в отличии от Малоя.

И где ты теперь? Все там же, днем валяешься на пляжах вместе с приезжающими туда на отдых дикарками из столичных универов а по ночам смотришь в свое небо?

Шипение было на самом краю слуха, стоило повернуть голову и оно исчезало. Чтобы через мгновение появиться вновь.

Люк. Открыт.

Он присев осветил тьму под ним лучом, который заплясал на абсолютно нереальных переплетениях труб уткнулся во что-то блестящее, словно брюхо дельфина.

Мазетоф взял фонарь в зубы, ремня у него не было давно, и, схватившись руками за края люка, спустил туда ноги. Потом на всякий пожарный набрав побольше воздуха, спрыгнул.

Приземлился во что-то мягкое и сырой. Тут было очень сыро и в углу что-то зашуршало.

Медленно, стараясь не производить шума и не делать резких движений, Мазетоф обернулся. Тьма опять зашевелилась и поднялась в полный, почти трехметровый рост.

-Приехали, подумал Мазетоф, но почти не дрожащими руками взяв изо рта фонарь включил его. Луч света был ярким, они оба закрыли глаза – Мазетоф рукой, а обитатель подлючного мира – лапой.

Приподнявшись словно для приветствия, он опять опустился вниз на полусогнутых ногах. Рядом стояло ведро полное воды, а на расцарапанном огромными когтями столе лежала шахматная доска.

Не сразу, но Мазетоф понял что эта тварь и есть местный жилец, что она не убила владельца захватив его собственность. Видимо она и вправду тут жила. И со скуки играла сама с собой в шахматы.

Тварь зевнула обнажив пасть с тремя рядами ровных и тупых, для хищника, почти человеческих зубов. Правда все же скорее всего она питалась не травкой и не грибным желе.

Лапой с когтями водила она по столу и схватив, невероятно ловко для такой нечеловеческой конечности шахматную фигуру переставила её на соседнее поле.

-Бедная ладья.

Чудовище фыркнуло.

 

Он попытался вспомнить название, данное этой твари ребятами из полиса. Что-то крутилось на языке, пока не обрело свои звуки.

-Ты Сти-гмат?

 

-А ведь раньше они открывались обычными трехгранными ключами.

-Эх…

-Кем?

-После ночи-то?

-Контролерами.

-Я что-то не усекаю смысла того что ты сказал.

-Эх…

-Я вот тоже…

-На поверхность я хочу. Устал, не могу больше в этих стенах. Они как просыпаюсь – словно живые. Качаются и едут на меня.

 

Красный, словно вишневый сироп свет ламп пожарного освещения.

А вишня, она какая на вкус?

 

 

Этот покупатель был нечета предыдущим, Живаго приказал Вадиму закрыть листами металла, специально для этого сваренными, «окна» магазина и повел его за собой вглубь. Там на ящиках оставшихся еще со времен эвакуации Добрынинской и показывал он свой настоящий товар.

В метро есть люди готовые заплатить внушительную сумму за качественное старое оружие или новое, выполненное на заказ. Профессионалы, сталкеры, главы станций, наконец, просто зажиточные бойцы, желающие нечто иное, чем обычные автоматы, стоявшие на вооружении армии и милиции РФ и теперь хоть и недешевые, но повсеместно доступные в метрополитене.

Черный, чужеродный, и не поймешь кто такое мог сделать. Слишком он отличался от привычного Российского оружия. Нет, Вадим видел схожие чертежи, но там были просто схемы – формат издания оружейной литературы, который были набиты полки у Яшина не позволял там размешать иллюстрации, тем более – цветные.

Но это только внешне, механика была не столько чужая, а зачастую даже схожая.

Вот нам нужен свой дробовик. Этот хороший но, во-первых, такой мы не сможем воспроизвести в наших условиях, у нас нет ни времени ни нужного оборудования. К тому же он слишком усложнен и в результате чувствителен к загрязнению, а это имба для метро.

Во-вторых – эргономика. Он эргономичен но нам этого не надо, зато его полипластиковый корпус специально разработан для всей скелетной автоматики, а значит он без него или с деревяшкой – Живаго усмехнулся – будет несбалансирован по центру тяжести

И последнее – магазин. В наших условиях двенадцать зарядов для автоматического дробовика – это смешно.

Вывод, нам нужен наш, с нуля созданный дробовик. И будем делать!

Калашников неэффективен у условиях плохой видимости низкой освещенности, в ближнем бою даже при стрельбе очередями у 5.45 никакая останавливающая сила. Плюс половине тварей пуля из такого патрона не пробьет череп, а значит нужно стрелять по конечностям или в туловище а это еще проблемы и потери и вновь потери среди личного состава. А бороться то нужно?

Вот заказ, красные хотят автоматический дробовик, и Ганза его у меня хочет. А у меня его и нет, вот один последний из «Отбойных молотков» остался. Есть еще Форт-500 украинский, но на его основе ничего путного не сделаешь.

-Это же реминтон, правда, я такой только на картинке видал.

-Нет, это Форт-500. Он просто похож. И снаружи и изнутри. До неприличия надо сказать похожи они.

-Украинцы блин…

-Ну а что ты хочешь?

-Они всегда были такими, у меня дед с Украины, и мать там жила. По материнской дед.

-Я там бывал, всю свою сознательную жизнь я с Украиной на «ты». И все прекрасно понимаю.

-У каждого народа свои недостатки Кирилл.

 

-В метро автоматический дробовик может быть удачным решением. Хотя никто если честно в них никогда не верил. Сложная ненадежная конструкция, проблема ствола и сильная отдача для стрельбы очередями с рук, жалкие двенадцать патронов в магазине а если хотите больше – даже в булпап.

Откуда Панкор у тебя?

Да был один груз, старое дело и темное, как тот туннель что в самый центр метро ведет.

 

Кирилл открыл баул, огромный с множеством ремней, зеленого армейского цвета его можно было использовать и как рюкзак. Судя по прорезиненной ткани и следам многократных чисток с ним не раз ходили на поверхность. Не нужно было прошивать ему еще два дополнительных слоя прорезиненной ткани если использовать только в ходках со станции на станцию.

Там было столько вещей, что сразу было непонятно как их хозяин во всем разбирается, наверное это был настоящий походный дом, только ограниченный по весу и всегда идеально разложенный в многочисленных внутренних и внешних карманах сумки.

 

 

Слышал, – он пододвинулся ближе, о проклятой палатке?

Второй повернулся и внимательно на них обоих, Вадима и того парня с шампуром, посмотрел.

Потом сказал:

-А это не про бурую гниль?

У нас называли бурой ползункой.

Там истерика была когда её нашли.

Не знаю я вашу бурую, но проклятие это проклятие и никуда ты не денешься от него

Вадим все так же методично вгрызаясь в пережаренное мясо мотнул головой, мол – не знаю я ничего, но говори что там у тебя.

Так вот, каждый раз как все ложатся спать на Савеловской.

Так это про одну только станцию?

Не перебивай. Может и у вас начаться. Кто его знает – поговаривают что вентиляция во всем метро едина.

Так вот – во всех палатках все нормально, люди засыпают люди просыпаются. А в этой особенной, все под другому.

Его опять прервали.

Вообще похоже на детские сказки и еще, если палатка одна такая – почему бы не сменить её, не сжечь или не поставить под карантин

Ты умный да? Ты как определишь – в какой из них – он повернулся и показал широченным жестом на маленький палаточный городок – начало рости это.

Это, в смысле что?

Не перебивайте вы.

Да я знаю, бурая такая гадость, как ржавчина её все путают.

Во-во!

Да не бурая она, ну как ржавчина впрямь.

А ржавчина не бурая?

Вы слушаете?

Ешьте и слушайте иначе я буду есть, у меня и так уже остыло…

Значит так. Ложатся люди спать ни о чем не подозревая. Ну заметил там кто-то что поржавела слегка их каркас, родной то их палатки. Да они многие такие, что поделаешь, металл даже под пленкой защитной у нас в метро ржавеет быстро. Ну ничего не предпринимают, целуют в лобик детей и засыпают в обнимку, счастливая семья.

А на утро пустая палатка.

Сбежали что ли?

От такой жизни сбежишь… только куда?

Да, не, счастливая идеальная семья засыпала.

Идеальных не бывает. Если тебе говорят что все хорошо, значит пора сматываться из под крылышка такого.

Были раньше.

Да и раньше не было, теперь и то люди вон стали отцов матерей ценить больше чем до войны и все равно – чуть что так скандалы и крики и ругань и вой, хорошо хоть им за это по башке достается каждый раз. А то так была одна семья – каждую вторую ночь они будили у нас пол станции.

И что?

Ну а что было делать?

Не понял.

Ну к стенке их всех поставили вместе с детьми и все.

Это где ж такое было?

Ты посмотри на его рожу и поймешь.

Эм… на Пушкинской?

Ты оборзел?

Да шутит он.

Я не шучу.

Детей за что?

А по принципу – сын врага народа, сам враг народа. Сами бы такие выросли. У них там потом официально – ну а что делать если уже кровь пролилась – прописали это в конституции, да-да там у них и Конституцию писали, да впрочем где только что не писали, только называли по-разному. Так вот…

Что «это»?

Кто-то обернулся а рассказчик продолжал:

«Будунов» нигде не любят.

Только тревоге общей разрешено прерывать драгоценный сон жителей московского метрополитена.

А «это» – официальная кара, которая постигнет того кто будет нарушать правила тихого часа.

Я помню у нас в садике, там наверху, я ходил ну а в школу уже не успел, так вот, там вроде тоже был «Тихий час».

И что, тоже расстреливали нарушителей?

Когда все успокоились Вассер, а именно так звали рассказчика – по имени – Васек Сиротов, продолжил рассказ:

Значит пусто – все в туннели доходят до соседей пусто, а палатке знаете что?

Ржавчина. Много-много и им сразу – пропавшие без вести и одновременно несоблюдение гигиены, то есть если найдут, а теперь как бы уже поймают, судить будут.

Только вот умные люди смотревшие эту ржавчину или что это там сказали что все неспроста. И велели никому не дотрагиваться до неё.

Я жил на соседней Менделевской. И я теперь каждую ночь проверяю свою палатку. Никогда не знаешь – чья следующая станет проклятой.

Ищу коричневые следы на металле. Любом, даже на кружках. Если нахожу такие – уношу подальше от греха.

Извини конечно, но это уже не в какие ворота не лезет.

Никто же не хочет… исчезнуть…

А тут есть какая связь между коричневой гадостью и людьми плюс тел то нет.

Вот что и страшно – что нет. Может они еще живые где ходят. Те то думали – растворила их эта гадость, тьфу, и сожрала, переварила. Растопила, как плавленое сало. А может – все не так, а хуже?

-Что может быть хуже, чем превратиться в коричневую мерзость и ползи дальше?

-А может она как паразит? Может они снялись всей семьей и ушли куда, как зомби теперь бродят. Может она их куда сгоняет, по тоннелям метро, может у этой гадости где-то мозг есть?

-Ты фантастику любишь?

-А что?

-Да, так, общий вопрос.

-Ты на что намекаешь.

-Да ни на что, просто общий был такой вопросик.

 

 

Рассказывали теперь над темерязевской огромный массив сильно мутировавшего леса. Возник из редких сортов что росли в многочисленных парках над ней, в городе. И теперь там корни они уходят в глубину и растут прямо за стенами туннелей метро, опутали всю станцию и зомбировали её жителей.

Да про эту Темирязевскую чего только не рассказывают, пора уже привынуть.

К чему?

Что нет там больше никого и все.

Из людей…

Парк Дубки говоришь мутировал?

Да не только и имени Темирязева и сады соседние. Говаривают просто – они срослись сплелись и теперь это не кучка просто каких-то деревьев а настоящий коллективный разум растений.

О господи. Вы перечитали в детстве Херберта.

Так не я же все эти сплетни распускаю.

Ты ими наши мозги ешь да? Ты носитель просто.

Бей мутанта!

Ребя-та вы че!

Держи, уйдет паскуда!

И только один из них с напряженно сдвинутыми бровями остался спокоен.

А через две минуты Леший сидя рядом с телом Квардецкого смотрел на огонек костра и тихо молился. Вокруг сидели взгрустнувшие его товарищи.

Леший закончил молитву и все приступили к трапезе. Встряхнув своей давно не стриженой мохнатой головой он молвил, обращаясь к освежеванному телу:

Прости брат человек. Но белок нам нужнее. Нежели даже истина.

Но поговорили мы с тобой хорошо, очень хорошо, давно я так не беседовал ни с кем.

 

 

-Когда ты повернешься спиной, он будет там! – Конец этой фразы перешел в визг наслаждения.

Егор смотрел, совсем уставши и тупо даже на текущие капли крови. Текли они по грязному лицу Запала. Но скалился тот по-прежнему весело и с такой энергией, которую просто нельзя было ожидать от избитого и измученного тела.

Он что настолько тренированный? Или тело это просто подключено к невменяемому мозгу.

-Вот смотри! – крикнул весело Запал и протянул Егору осколок зеркала. Пальцы его тоже были испачканы кровью, черные все словно у негра.

Егор взял зеркальце и посмотрел через него на стену.

И вправду там сидел таракан.

-Еще больше. Сидит! – У Егора перехватило дыхание

Вот видишь – она как макака скакал, отталкиваясь от стен, но таракану были по барабану все вопли и крики мира, он был не из пугливых.

Еще бы – метр в длину.

Когда глухие звуки дробных ударов Запала об стену доходили до его лапок у него лишь в раздражении вздрагивали усики.

Зачем он все время ощупывает одно и то же место на стене? Ему это не надоедает хоть иногда?

Странный таракан.

Стена была в побелке, такую трудно найти в метро, ни тебе кафеля, ни пластика европейских стандартов к которому привыкли уже многие. Кафель можно ободрать, но побелка-то!

Выщербленная, словно в норках и казалось вот-вот оттуда появятся детеныши его, ма-аленькие тараканчики.

Усатые такие и все с одинаково бесстрастно любопытными мордами, которые бывают только у гигантских мутировавших насекомых.

Егор повернулся через плечо.

Таракана не было.

-Он там – визжал от счастья Запал – тар-ракан, он существует!

Егор опять поглядел на зеркальце потом через него на стену и таракана.

-Он в зеркале?

-В куске стекла?

-Не-а! Ты не понимаешь! – Запала перло от его собственной осведомленности.

-Он не в зеркале, он позади.

-Позади меня?

-Ага!

И он раскачивался на люстре!

Вот-вот сорвется вниз.

 

-Позади меня никого нет.

 

-Ха-ха! Нет говоришь?

-Разве ты его не чувствуешь? Разве ты не понимаешь?

-Он всегда позади тебя. Всегда! Позади! И только там его мир и место!

-На стене?

-Позади! На стене!

-Обернешься – и нет, обернешься, и его уже нет! След простыл, таракан он такой, не дотронься рукой!

Люстра, наконец, не выдержала его веса, и он грохнулся, как был со связанными проволокой руками вниз, прямо на живот.

Егор еще раз удивился – как он умудрялся вообще со спины цепляться за люстру?

Свет потух вместе с последней сороковатной лампочкой. Остался только, по-видимому прикусивший свой язык Запал, лежащий на полу, потушено спокойный Егор сидящий у стены и безмятежно спящий Грабовски. Ну и таракан. На стене. Которого не было.

 

Ну, вот и тьма пришла…

 

 

При перегоне с Третьяковской до Китай-города их опять обстреляли. Пуль рикошетировали от листов, наваренных под косыми углами к бортам дрезины, и уходили в стены тоннеля.

Как только был произведен по ним первый залп со стороны Китай-города разведчики сразу нырнули с бортов дрезины вниз, а Живаго включил прожектор на полную. Можно было не бояться попадания в него, стекло которым была прикрыта лампа прожектора было пуленепробиваемым, это был корабельный прожектор, который когда-то приволокли с поверхности сталкеры.

Теперь вперед сначала ползком а потом уже шагом прижавшись к стенам и стараясь не попадать в луч света пробирались разведчики с ПНВ, а Живаго вставший у спаренных кордов приказал потихоньку двигать вперед. Стрельба стихла так же быстро, как и началась. Кто-то стрелявший из калашникова короткими очередями надеялся видно на ответный огонь.

-Отошел уже, вот гад. Заманивает нас.

-Тык он на звук стрелял зараза. А как увидел наш прожектор так ушел.

 

 

Вдалеке оставшегося позади тоннеля заплясал огонек, характерный звук движущейся ручной  дрезины нарастал и через минут пять еще один караван встал прямиком позади них. А через час появился третий. Опять с той же стороны.

-Во. Теперь у нас уже настоящий поезд.

И встав в полный рост, зычно поприветствовал коллег.

Разведчики одновременно еле слышно щелкнули предохранителями своих ВАЛов.

С запозданием в пару секунд щелкнул и автомат Вадима.

Он развернулся и шепнул на ухо сидящему рядом Стасу:

-Мы их будем грабить?

-Они нас.

-Если и грабить, то нужно так, чтобы никто не ушел. Иначе испортишь свое торговое имя.

-Только сейчас груз у нас. Так что ждем их провокаций.

 

Разговоры у челноков были не только о барышах бабах и мутантах.

-Я вот заметил. В этих тоннелях из-за эха все голоса звучат похоже. Словно мы все как на одно лицо – будто клоны.

-Не забивай себе ерундой башню, она у тебя протекать начнет.

-А еще у нас глаза, словно у зверей стали – только контуры метят, мы же не сами вещи, предметы уже, а только их абрис различаем.

-И это туда же.

-Скоро вообще так отупеем от недостатка света белка и витамина, что только на движение будем реагировать.

-Не, ну ты достал уже!

-Люди разные бывают, понимаешь, разные – если у тебя какие проблемы, это не значит что и у других они есть.

-Может никто кроме меня и не обращает на это внимание.

-Может тут никого кроме меня и нет вообще. Весь мир умер а я один остался. И теперь с ума сошел.

-Пуля поможет.

-Да не хочу я стреляться.

-А тебя никто и не заставляет, тебе помогут. Тут таких много было, в первые два года у которых как у тебя крыша ехала.

-Так я просто спросил, для примера как бы.

-Какого примера?

-Проехали.

 

 

Всю ночь Астра кашляла и никак не хотела засыпать. Чтобы хоть как-то её успокоить Леся придумывала стишок для неё про Большого Тиса.

К тому же ящик, который тащила за собой в их путешествии Астра, пришлось выкинуть. Он попал в воду, которая натекла не пойми откуда и в которую сходу залезла её сестренка. Он уже давно вонял, и спать в нем было неприятно. Теперь укладываясь, они снимали с себя верхнюю одежду, клали под себя ложились и прикрывались ей. Все равно было холодно, но возвращаться и искать другой ящик было нельзя. Они и так шли по рельсам уже трое суток и за это время видели две опустошенные станции. Одна выглядела разоренной крысами, вторая, та через которую они прошли вчера была заброшенной уже давно.

Астра вслух сказала то, что мучило её сестру:

-А дальше они все такие?

Леся не знала ответа, но на всякий пожарный, предчувствуя еще одну подкатывающую к горлу сестренки истерику, соврала:

-Нет, они не могут быть такими. Есть еще много мест, где живут люди. – Как можно смелее сказала она.

Но после всего случившегося она сама не была в этом уверена.

Она боялась, что та спросит – «А куда мы идем?»…

-Если долго идти по рельсам они куда-то да выведут.

-Правда?

-Угу.

-Ну, смотри у меня, если не выведут. – Пробормотала Астра, но злости в голосе у неё не было.

 

-Как в Чечне, – прошептал один из разведчиков. – Наркоманы.

-Пострелял-пострелял и свалил. Что стрелял? Какова хрена? Не понятно.

-Давление – бросил второй.

-Ему патронов не жалко?

-Может, увидел нашу фару и испугался. Может он грабануть хотел. Может, наша тачанка уже знаменита тут.

-Скорее наши корды, их ведь пугают эти стволы, они не понимают, как все происходит – живых-то мы не оставляем.

Тут Вадим не выдержал и поинтересовался – как же именно у них все происходит, если корды чаще молчат, чем говорят.

-Патронов к ним днем с огнем не сыскать это да, приходится теперь сами даже делать, а они все же прихотливы.

-Ну, если серьезно – громыхают и они. Просто у нас прожектор мощный и светит узким лучом далеко, на милю говорят такие доставали.

-Да ну.

-Ну, там ампер было побольше, но на море – доставали.

-То есть для глаз непривыкших к свету – это временная лепота.

-Но все равно стреляют.

-Да но не метко – на слух и по памяти, от ПНЗ вообще в таком ярком свете ослепнуть и не временно можно, а тех, у которых авторегулировка яркости и все такое их сжег ЭМИ еще в самом начале войны и теперь единицы.

-То есть тут никак прицельный огонь не получается. Заминировать могут и просто стреляют. А мы за броней им отвечаем. Прикрываем наших спецов. Просто тянем время.

-Они-то собственно всех и кладут. ВАЛ был создан для бесшумной и беспламенной стрельбы.

-Ослепшие они не видят их, кто и откуда их убивает.

-Главное чтобы живых не оставалось, чтобы никто не уходил. И все путем, а при нашей скорости мы заметим любую ловушку. Вот так и ползаем по метро на ящиках с патронами.

 

Их танк с ручной тягой действительно напоминал передвижной пулеметный дзот.

Человек вместе с Вадимом и Живаго посменно в этот день, качавший стальной рычаг, спрыгнув вниз, тяжело опустился на рельсы.

Достал папиросу из нагрудного кармана и начал её раскуривать.

У Вадима руки болели настолько что, перелезая через бортик броневых листов, он чуть не упал.

-Можно было конечно приобрести с бензиновым двигателем, у Гаррика деньжат то завались.

-Просто мы не только о своих жизнях печемся мальчик. Вот так вот попадет шальной рикошет и все – считай, завал будет тоннеля. А если ветка радиальная? Что потом со станциями за нами будет?

-Те же, кто до нашего добра хочет дорваться, они об этом не подумают, им-то после смерти хоть потом.

-Да куда уж там потоп. Ты смотри, в какой уже мы все жопе. Куда уж глубже залезать.

-Да это дело такое. Только подумай так и судьба раком встанет да для тебя какую гадость припасенную достанет.

-Хотя жать конечно утомляет и ползем как некормленая черепаха.

-Зато надежно – мы и все ящики за броней, а броня и колеса это все что из себя наша тачанка представляет собой.

-Нет уязвимых мест и все.

-Заминируют.

-А разведка на что?

-Собаку нужно.

-Зачем?

-Ну, чтобы чуяла.

-Так её еще и учить, натаскивать там нужно на это дело. Так-то она нам только мочиться на боеприпасы будет.

-Тогда не нужно – меланхолично куря, заметил на «рулевой».

-Только без собаки плохо, вот была у меня охотничья овчарка, так…

-Все! Проход наш! – Кричал еще от блокпоста Живаго, уверенно потирая свои огромные лапища, он направлялся прямо к ним.

-И как?

-Договорился.

-Они не знают, что мы везем. – Подходя уже вплотную к ним, сказал радостный оружейник.

-И сколько.

-По два рожка на рыло.

-Хех.

 

-Мне вот интересно – те, кто за нами шли и задержались, они, как тут договариваться будут?

-Им не придется.

-Почему?

-Я все устроил – сказал Живаго и подмигнул Вадиму.

 

Сразу за Охотными рядами Живаго стал какой-то хмурый.

-Что такое?

-Да, туннель этот меня смущает.

-Слухи какие, кто пропадал?

-Политика.

-Чего?

-Напасть могут, слишком этот перегон для всех ключевой. Тут раньше такое было, сюда никто не совался кроме тех, кто на людей ходил охотиться, все челноки в обход шли. А потом бои перешли на другую сторону метро, уже за Чистыми прудами туда еще дальше перестали караваны ходить.

-А кому свою шею охота подставлять.

 

Впереди был неприятный сюрприз. Он ожидал любого кто шел в этот день по этим рельсам. Но он уже преподнес себя тем, кто шел прежне них, и теперь им оставалось лишь посмотреть на этих бедолаг…

 

 

Люди с дрезины Живаго осветили прожектором их, а те, в свою очередь, направили мощные фонари навстречу каравану.

-А мы тут грабим корованы! – Весело с акцентом воскликнул человек в черной форме. Она была помята, но и он сам был не очень свежий. Но все равно даже помятая выглядела весьма внушительно.

В черном был не он один. Они стояли с обеих сторон от пути, вокруг них лежали тела, а они улыбались. Кто-то даже козырнул оружейникам, все так же продолжая скалиться.

Но фонари по прежнему светили почти в лица Вадиму и «Рулевому». На одного Живаго почему-то перестали светить.

Картина была не из приятных. Металл дрезины был залит кровью, тела и товары что она везла раскиданы на несколько десятков метров.

Маленький чумазый, видимо вывалявшийся в грязной копоти, которая тут была повсюду на земле, представитель четвертого рейха судорожно пытался сдернуть сапоги с лежащего головой в дрезине челнока. А может он его хотел вытащить, не прикасаясь к крови.

Еще одно тело было словно затолкнуто под колеса дрезины. По всей видимости, у него не хватало верхней части черепа, рот был приоткрыт и некоторые зубы выбиты и залиты кровью. Одного глаза не было, а второй был выпучен словно в агонии.

Словно его снесло вперед ударной волной, голову ему снесло осколком, а сама дрезина все еще продолжала катиться, подминая торговца под себя.

 

-Взрывали – как-то грустно пробормотал рулевой, Вадиму показалось, что он сейчас перекрестится.

Вадим на всякий случай снял с предохранителя свой автомат.

У Живаго был тонкий слух, пусть даже щелчок был не тот, что у калаша, но он его услышал.

-Все в порядке, это свои.

-Как свои? – даже растерялся Вадим.

-Да так, нашими же стволами они тут громыхают.

-Вадим как-то странно посмотрел на него, но промолчал.

-Да не смотри ты так на трупы – с кем не бывает это дело хоть раз в жизни.

-Действительно – вставил молчавший «Рулевой».

-Что толку к виду трупов привыкать.

-Что толку вообще привыкать к смерти.

 

-А я вот думаю там еще наверху-то что-то осталось. Была «зима без лета» после извержения в девятнадцатом веке вулкана, там же мощность считали – у них сотни гигатонн получалось. И ничего – все прошло же. Вроде даже не заметили как-то. Неужели теперь все так фатально что мы должны тут глотки друг другу грызть за грибы и свинину?

-Медленно прогорает а тут быстро. Плюс химическое бактериологическое оружие, да и радиацию учти плюс били точно по массовым скоплениям людей сволочи, просто зачистили планету, стилизовали нахрен.

-Ну, ты сравнил костер и бомбу. – Прошептал второй разведчик – И на пластиде можно чай согреть. И можно сказать что мол – вот, полкило пластида и кружка чая. Это бред, ты в курсе?

-А вообще ты на хрюшек не гони я за кусок сала кому хочешь горло перегрызу. Особенно сейчас, побыстрее бы до станции добраться да завалить в палатку на шашлычок.

-Угощаешь?

-А-то!

 

Они привезли сталкерам, охотившимся на поверхности изготовленные на заказ патроны. Вадим помнил как вытачивал их и помнил как приходили два каравана битком набитые натащенной с поверхности химией и металлами.

- .600 и .700 Nitro Express на самом деле сделать просто, и они не очень высоки по себестоимости, но продать их можно за хорошие деньги. Один такой патрон для охотника бережет пару рожков. Не всякую тварь завалишь из калаша, а этот патрон обладает отличным кнокающим эффектом.

-Кнокающим?

-Сбивающим с ног, с таким устраивали сафари в Африке до войны. Слона останавливает сто процентно первым выстрелом, вторым добивают. Ну что ты хочешь

-С нашими поставками химии, с теми запасами которые еще не разворованными остались на поверхности проблем с порохом у нас не будет еще долго, а вот ручной труд ценится все меньше мастеров остается и если колупать для калашникова 5.45 можно посадить за универсальный станок и макаку, благо гильзы собирай и опять, то тут все сложнее.

-Понимаешь, когда на тебя прет тварь ломая все на своем пути, пробивая стены и расшвыривая автомобили ты скорее всего пожалеешь что у тебя в руках калаш. Они же теперь все искрученные как винт ледокола радиацией привыкли к боли настолько, у них такой болевой порог что даже в сердце разряди ты им полрожка еще минуту будут двигаться. И это те что без брони. Тут без таких ни как, просто не все «охотники» те кто называют себя сталкерами.

-Не все профессионалы?

-Нет, профи то они все, все сделали риск для жизни своей профессией и не жалея яиц своих выбираются на поверхность. Просто не все при этом интересуются уничтожением мутантов.

-Понимаешь, если ты идешь не за мясом, не за образцами для ученых из Полиса не за шкурами, рогами, копытами клювами щупальцами или что там у них, не за этим короче, тебе выгоднее дружить, просто без стоящего вооружение воевать ты там не сможешь. А они, не как мы. У них там кооперация, хотя и у нас есть, но вот мне кажется что у них все более по умному теперь устроено. Даже разные виды что грызутся друг с другом когда видят общего врага сразу кооперируются. Вот ученые смотрят на это и шизеют. Даже теорий штук сто настрочили.

-Вы были сталкером.

-Ходил с ними, сам я туда ни за какие коврижки не полезу. Я еще бабу найти хочу и на пенсию выйти. Ты представляешь – в метро – на пенсию? А я хочу. Вот и оно.

-Так что с теориями Живаго? – Спросил стоящий у рычага, но умудряющийся дышать ровно даже через полчаса своего титанического труда – еще бы тащить вперед по рельсам слегка в горку такой танк груженый к тому же.

-Да как обычно много разных все выглядят весомо и все друг дружке противоречат. Есть мысли о коллективном разуме, телепатии как средстве общения в обход интеллекту, даже быстро меняющейся разумной биосфере. Чего там они не придумывают только, но все самые странные теории связаны – не поверишь – с нами, клопами тут живущими.

-Ну почему же так, я себя клопом не считаю. Человек конечно сдал, но все возвратимо, может это ему на пользу пойдет. – «Рулевой» вытер тыльной стороной ладони пот со лба, разведчики как всегда шли впереди.

-Может и пойдет.

-Вот, я все думаю, через пару сотен лет у нас что будет – возрождение или каменный век.

-Ну это смотря что стаду человеческому нужно. Может оно устало от всей своей техники, да что техники – в конце человек сам стал почти пишущей машинкой, компьютером, роботом на заводе по сборке автомобилей. Ему была оставлена видимость свободы но шаг вправо шаг влево – и расстрел системой. Кому нужен такой мир. А вот теперь наши дети будут свободны.

-Если они вообще у нас будут.

-Ну не у нас так у других. Знаешь, человек такой цеплючий ублюдок что он выживет где угодно. Просто мир стал слишком скучным, неинтересным. Это как слабый противник. Играл в свое время? Нет? А я вот играл. Человек перестал получать опыт, экспиринс, за то что он делает. Ему больше не нужно было бороться, он сцуко раскочался до планки экспы и теперь занимался онанизмом. Так бывает. А тут бах – и все сначала. Вайп. Все рады. Все начинаем с нуля. И оказалось что все то что он делал – все творения его, произведения искусства и наука, все это не более чем последствия такого онанизма.

-Ну не скажи, ведь в этом что-то было. Кому-то это было нужно. И кто-то, смотря на это, видел себя.

-Да никому это не нужно было. Все, смотря на эту Джоконду видели только повод блеснуть своей начитанностью, своим интеллектом, закосить под знатока.

Это все раскрутка была. Джоконда – раскрученный шедевр не нужный на самом деле никому. Ты что не понимал этого?

-Я её в глаза не видел, слышал только. И никогда не обращал внимание – есть и есть, висит себе и висит, значит кому-то нужно. Я же не грабитель банков, чтобы таким интересоваться, и никогда им не был.

-Она не в банке висела.

-Да я уже и не помню, где она там висела.

-А вот теперь её нет, как и всего остального. И разве ты не чувствуешь облегчения? Этой свежести?

-Я чувствую что мне пора отдохнуть. И вообще в этих тоннелях слишком сильно воняет. Словно газом, ты заметил?

-Красная линия пернула?

-Меняемся.

 

На рынке у них опять было свое место, опять они прибивали назад оторванные доски и отмыкали запертый на замок магазинчик. Охрана,  все это время смотревшая за ним получила, разумеется свою оплату. Это были рядовые амбалы со станции, ходившие в дозор.

На станции они задержались на две недели пока Живаго улаживал все дела и обслуживал заждавшихся клиентов. Потом двинулись дальше.

-Винтовку отвозим и обратно. Загни пальцы малыш, чтобы ничего не случилось, это наше самое легкое путешествие метро, которое я помню. И это в такое-то время.

-Не говори так Живаго, не надо кликать… никого.

-Ну как, остались довольны твои охотники семисотым нитро?

-Ага, поблагодарили и сказали в следующий раз им 4 Bore везти. Еще они спросили насчет Two-Bore и можно ли сделать под них стволы.

-Что 17.78 мм пуль им уже мало?

-Получат они свои и 25 и 34 миллиметра. И будут опять ломать ключицы. Хотя… у меня дед из такой стрелял и в шестьдесят лет. Но это Мой Дед. С Украины он.

-Прямо так и заявили – что в условиях суровой русской постапокалиптической действительности патрон Two-Bore им просто крайне необходим. Как и оружие к нему. У них-то в лучшем случае 600 700 штуцеры.

-Откуда?

-Да я думаю сгоняли в оружейный магазин, а может и с собой были когда они еще тогда по сигналу в метро кинулись.

-У нас тут что есть группа суровый русских охотников?

-Не спрашивай… Будем делать, станки есть.

-Two-Bore это же крупнее пушки у БТР! Им .700 что мало? Хотят с одного выстрела стреножить что ли?

-Ну этим валили слонов, но теперь то тут не слоны. И винтовки закали под патрон аж три штуки. Хотят длинный ствол. Сбацаем. Хотят магазинные. Попробуем. На три патрона у них центр тяжести знаешь какой будет? Попробуем. Это будет пушка. Опять в девятнадцатый век – упоротые Африканские охотники меряются стволами и оглашают ночь своими пьяными воплями пугая всю живность вокруг. Опять все сначала, привет дикий непознанный мир великой охоты.

-Штуцеры им подавай. А что с пулеметом не ходят?

-Где ты видел сталкеров с пулеметами? С рук из такой волынки не постреляешь, да к тому же толку мало, от калаша и то больше тут главное меткость и своевременность. Как в вестернах. Да и нагрузка. И еще много чего. Грохота много точности мало патронов нужно дохрена и еще столько же. Снайперский прицел куда? И вообще они же не армия, они охотники. Просто случайно оказавшиеся в метро и теперь вот спустя двенадцать лет открывают свой который уже по счету сезон охоты. У них стиль другой – приманка, выслеживание и все такое. И теперь они быстро переквалифицировались в сталкеров. Только копаться в аптеках заводах и подвалах магазинов им не по душе. Их интересует исключительно всякое зверье. И вот теперь они для себя и шишек из Полиса изучают что оно такое как и чем питается где его ареалы обитание и все такое. Залезут на верхушку многоэтажки целой и смотрят на водопой зверя… у Москвы реки. – Живаго посмотрел на свои мозолистые почти черные руки. – Подохнуть там конечно легко, но это всегда и везде можно успеть.

-А у сталкеров у них зачастую как – если ты там на верху начал стрелять значит миссия на 50 процентов считай провалена. И патронов так не напасешься и под нагрузкой до метро не дотянешь а если бросать груз какая к черту вылазка – лишь загар для яиц.

 

Зеркало, стоявшее в магазинчике часовщика шло темными разводами, если присмотреться можно было увидеть насколько они похожи на рельсы, серебристые рельсы, столь давно проложенные но все не хотевшие ржаветь.

-Странное зеркало, почему оно так похоже на метро?

-А что дальше? – Спросило зеркало пойдя разводами при этом еще сильнее. Когда долетали слова разводы становились правильными и ассиметричными.

Наверное я… может быть я и дальше буду ходить с этим караваном, работать делать оружие, которым другие люди будут убивать себе подобных.

Нет, они еще им будут защищать себе подобных.

А оружие кого-то может спасти?

Ну… оно может убить тех кто мешает спасти тех кого следует… спасти…

Все так просто?

А смысл что-то менять? Если тебе повезло?

Если удача у тебя в руках нужно схватить и не отпускать.

Иначе зачем вообще искать эту птицу?

Я не искал. Никогда.

И это все?

А что еще бывает?

Бывают две удачи – первая та которая тебе нужна и вторая та которая тебе не нужна, но тоже удача, ведь так считают другие.

А мне важны они?

Всегда легче идти по легкому пути, уподобься воде, скользи!

Ты еще тут?

Только будь бдительным.

Зачем… зачем вы все мне это говорите?

Ведь это просто сон, почему я не могу просто провалиться забыться побывать в темноте и проснуться отдохнувшим.

А ты считаешь что это сон?

В который раз уже так, вот как только это слово было произнесено – значит скоро пробуждение. Вообще странно что я еще не проснулся.

Я так устал, я даже теперь чувствую что не хочу ничего такого. Просто провести ночь как день – просто, предельно просто, еда есть вода есть безопасность… не требуется… может быть я ненормальный или просто пока не прижало как говорил тот «дед», но не нужно…

 

Всегда есть легкий путь и если он тебя устраивает, то почему бы и нет?

Ведь кто-то скажет, может тебе а может за тебя, у тебя внутри, твой голос – что есть где-то тут в метро люди, которые хотели бы того что есть у тебя, идти твоим путем, жить так же просто, просто жить, но у которых нет такой возможности.

Получается я идиот?

Что не хочу этого.

Что хочу что-то еще.

Чувствуешь себя сволочь когда пытаешься сбросить то за что понимаешь – кто-то другой мечтал бы ухватиться. Даже не чувствуя дураком, сволочью и неблагодарным почувствуешь.

Раскаешься?

 

В них много общего с мышлением. Такой же поток, который не остановит никакая сила воли.

Только пуля…

Человек никогда не управляет своими снами но бывает сны управляют человеком.

А все мечты…

Надежда что правит ими.

Или наоборот?

Найдешь ответ?

Одному человеку приснился сон, и целая линия на карте метро окрасилась в красный цвет.

Так одному ли? И ведь, она и до этого была красной. Что значит этот красный цвет? Что вообще значит – что либо значить?

 

Может, умерший мир спит и нами мечтает?

И все повторяется снова как в прошлом столетии?

Может быть это просто эхо?

Или…

Может быть, потому и появились все эти твари, что нет ему разницы между нами и нашими снами?

 

В сюжете мира слишком много героев и никто не знает – кто из них главный. Ты или тот, кто в тебя сейчас целится.

Так же никогда не знаешь, кто задал вопрос, на который ты ищешь или уже нашел ответ.

Пространство смыслов и ответов на незаданные вопросы, мы все так похожи, как листья на дереве, но нет двух одинаковых листов.

 

Жизнь в охотных рядах текла так же как на других станциях кольцевой и тех, что были внутри неё. То есть были, конечно, свои особенности, отличия, их было много, но оживленность тогдашняя всех этих центральных станций не шла ни в какое сравнения с тем запустением, что чувствовалось на радиальных. И чем дальше от центра метро, тем больше было безнадеги у обитателей этих маленьких мирков оставшихся людям.

 

Тогда Охотные ряды еще не переименовывали, но коммунистическая верхушка уже думала над этим. Они оправдывали свое название, наверное, это была станция с самой оживленной торговлей на всей красной линии. Люди сновали у стоявших между колоннами палаток чтобы выйдя на широкий,  проспект, тянувшийся вдоль станции, увязнуть в огромной толпе, наполовину состоявшей из приезжих. В этой массе говорливого люда двигаться было сложно, толпа была казалось стоячей словно вода в лесном озере, ну или скорее в болоте. Лишь к обеду она слегка рассеивалась, многие челноки уходили в две богато обшитые палатки

За день шахматный гранит пола тут покрывался слоем грязи и мусора, который несколько человек отчищали всю ночь при минимальном использовании воды, чтобы за день он опять стал похож на помойку и можно было поскользнуться невольно. Правда, толпы там были такие, что поскользнись – падать тебе было не куда.

 

Когда Вадим шел вдоль них ему наперебой предлагали купить то томики сочинений Ленина забивая за них баснословную сумму в двести патронов, то рваный красный галстук и стать «настоящим пионером нового мира». Он даже не обращал внимания просто идя дальше, когда справа раздалась ругань.

Вперед из поперечного ряда, где резали свиней, выбежала женщина довольно крупной комплекции и открыла ураганный огонь из всех батарей своей словесности на стоявших на том же перекрестке что и Вадим мужчину в защитной форме и почти так же одетого подростка. Те слушали молча, даже не переглянувшись при этом, иногда кивали головой, причем даже не думали сделать попытку уйти. Просто стояли под этим обстрелом, пока женщина, излив весь свой запал и намахавшись вдоволь руками не закончила обвинением в том, что, мол, он такой изувер еще и ребенку все эту ахинею в голову вбил и теперь и его с собой на поверхность таскает, а ему нет и девятнадцати.

-Если тебе твои причиндалы больше не нужны, все отработали свае, то хоть сыночка пожалей!

И два утвердительных спокойных кивка были ей ответом. Тут она, наверное, поняла, что что-то не так – и вокруг неё пустота образовалась, да и муж её с сыном стоят чуть ли не по стойке смирно.

Она запнулась, кинула настороженный взгляд через плечо, увидела напряженные взгляды, смотревшие на неё, и только тогда поняла, что так и продолжает держать огромный мясницкий, залитый свиной кровью нож которым все это время размахивала перед лицами мужчин.

Охотный ряд слегка попахивал Ганзой, хоть и с красным оттенком.

 

Тоннель завалило.

Леся стояла и щупала прямо перед собой то, что она не сможет убрать с пути.

-Нужно стучать!

 

-Если будем стучать нас кто-то да услышит.

 

-Ну что молчишь?

Астра ничего не хотела говорить, тихо сидя спиной к холодной стенке она плакала.

-Я устала.

-Я буду стучать.

Леся упорно стучала по трубам, всем которые могла нащупать ножом. Звуки у всех были разные, но одинаково глуховатые.

-Раньше были звонче. Можно было на них сыграть.

-Что ты молчишь, ты вообще где? – Она попыталась вытянуть вперед руки и нащупать сестру, внезапно рука с ножом уткнулась во что-то мягкое.

-Ты чего? – голос у сестры был какой-то странный, уставший и сонный.

-Ничего…

 

Фонарик умер давно, и теперь приходилось обходиться без света. Правда Леся за последние дни привыкла к темноте и что-то начинала потихоньку в ней различать. Иногда обманывалась, ей казалось, что впереди что-то есть, но стоило протянуть руку, и она хваталась за тьму. Нога саднила и опухла после этих крыс, и очень сильно хотелось есть. А после этой грязной воды, которая была повсюду, першило горло, да и жажду, она утоляла плохо.

-Я сама как фонарик уже. Главное не потерять ножик, – решила она. – Ведь если и его потеряю, как убивать крыс?

На ощупь завал был мокрый и скользкий, под ногами хлюпала вода. И неоднородный к тому же.

Руки нащупывали выступы и впадины, Леся уже содрала пару ногтей, но теперь ей было все равно. Если можно как-то пробраться. Только бы протиснуться, дальше можно будет опять идти вперед по рельсам.

И она нашла его. Чуть ниже и справа был узкий лаз, по которому можно было попытаться выбраться.

Она сказала Астре, чтобы та никуда отсюда не уходила.

А куда я уйду.

И то верно – подумала Леся и легла на живот. Лаз был мокрый, но она повторяла – нужно только потерпеть, высохнуть я всегда успею. Она ползла вперед, поминутно задевая за что-то головой, волосы, эти длинные волосы которыми так гордился отец, мешались, они забивали нос и рот, иногда ей казалось, что начинает задыхаться. Тогда она останавливалась и, слушая свое сердце, дышала медленно, чтобы не удариться опять головой об невидимый потолок. Лаз уходил вправо и шел вниз, ей стоило труда теперь пробираться дальше, он сужался с каждым метром. Она уже думала повернуть назад, когда в очередной раз, вытянув вперед руку, ничего не нащупала. Мелькнула радость сразу же сменившаяся страхом. Впереди ничего не было, вообще ничего, даже пола и стен.

-Вот почему я без фонарика.

Леся вылезла вперед, насколько могла и попыталась что-то нащупать перед собой, но ничего не было. Она замахала руками, хватаясь за воздух и чуть не выпала вперед вся, уже согнувшись, удержалась.

-Тут так скользко. Нужно назад.

И вот тут встал перед ней выбор.

-Тут не может быть глубоко, просто не должно быть так. Может, можно спрыгнуть?

-Но если я спрыгну, Астра не услышит меня отсюда, значит нужно возвращаться. А то она опять пойдет по рельсам назад домой и встретит там Тиса.

-Нужно рискнуть, – Подумала она, и какое-то время просто дышала. Словно не могла надышаться этим затхлым воздухом. А потом, резко вынувшись вперед, оттолкнулась и поймала пальцами на этот раз не пустоту, а скользкий камень. Она сжала его изо всех сил, словно от этого завысила её жизнь, но он зараза выскользнул из-под пальцев. И она заскользила вниз под уклон. Смогла остановиться только через несколько метров, упершись ногами в противоположную стену этого мерзкого и скользкого туннеля. Он шел и не вниз и не в сторону, а как-то непонятно. С ужасом близким к истерике, прямо как у её сестры, Леся поняла, что потеряла направление и теперь не падает вниз только потому, что спина её вжата в одну, а ноги судорожно пытаются продавить противоположную стену этого лаза.

-И куда мне теперь?

А где-то за стенкой капала вода. Или внизу? Леся так и не могла понять, в каком направлении ей теперь двигаться, все, что она знала – нужно держаться иначе она опять поедет вниз. Но тело было таким слабым уставшим избитым и искусанным что долго она так не продержится.

-Коленки предательницы, что вы так дрожите.

Она проскользнула еще на полметра вниз и вновь все силы бросила, чтобы только давить, давить на эту стену, не падать вниз. А вокруг темнота и ничего не видно, даже крыс не слышно.

Вот зачем она сюда залезла?

-Будем выбираться. – С интонациями отца прошептала Леся.

И напрягаясь из последних сил, сделала шаг вверх.

Вниз было идти легче, она хотела спускаться, а не подниматься и все тело уставшее просило её об этом. Это неправильно – говорило тело – ты уже сюда дошла, нужно идти только вперед. Ты выберешься, ты устала – шептало тело – нужно только вперед, обратно пути нет, даже выберись ты назад, опять повторить этот путь ты не сможешь. Зачем ты шла? Зачем все начинала?

Но там наверху, за этой массой обрушившейся породы вперемешку с кусками выдранного железобетона, пронизанного стальной арматурой об которую Леся до этого и билась периодически головой, за всеми этим метрами холодного и мокрого темного лаза сидела на корточках Астра и пыталась что-то разглядеть в норе, в которую полезла её сестра. Она уже хотела туда идти вслед за ней, но Леся знала – та не сможет пролезть как она – расшибется, не дотянется ногами, до противоположной стены тоннеля. А значит, ей нужно было возвращаться.

Она ползла, передвигая ноги, стараясь не отрывать их от скользкой стены, иногда все ж приходилось это делать, попадались куски острой неправильно формы, они торчали со всех сторон, один раз Леся ударилась об него головой и попыталась развернуться, перебирая ногами в сторону. Ей это удалось, и подъем продолжился. Ей все казалось – она пропустила ту дыру, из которой вывалилась, она ведь летела вниз всего долю секунды, пока ноги не ударились, да и не летела, а скользила скорее, тоннель был не вертикальный, а шел под уклоном. Будь он вертикальным по мокрым стенам она бы, наверное, не выбралась никогда.

А сделав очередной склизкий шажок вверх, она почувствовала его.

Астра сидела и ждала, когда же она вернется, в животе все словно сводило. Иногда она тяжело поднималась и с пылающими щеками делала несколько шагов. Мир темный такой мир её окружавший тогда начинал вращаться, она его не чувствовала совсем только если раскинуть руки можно дотронуться до стены, она шла вперед потом делала разворот и земля отчетливо уходила из-под ног. Чтобы не упасть приходилось опять садиться.

И тогда она услышала это. Из того лаза куда полезла эта дура. Звуки словно что-то огромное пыталось выбраться наружу. Фырканье и сопение и скрежет.

Девочка вскочила и вжалась спиной в стену, ищу укрытия, потом опомнившись, кинулась было назад по рельсам. Но её зашатало, так что она, чуть было, споткнувшись, не упала. И тогда вспоминала про Большого Тиса. Он там впереди, и нет смысла бежать назад. Дома нет, и крысы всех съели. Она упала на рельсы и отползла поближе к стене.

Астра была слишком уставшей и голодной, чтобы кричать. Ей просто очень сильно хотелось спать.

 

Весь следующий день Лесю знобило, и это не смотря на то, что все тело горело как печка. Когда она пыталась подняться, то падала практически сразу, ноги не держали совсем.

-Я так устала…

-Вот чуть-чуть полегче будет, и мы попробуем туда обе спуститься. Ты сама туда не лазай только. – Бормотала она вся в бреду. Иногда ей казалось, что сестра ушла обратно, домой, и Леся начинала звать её. Она кричала, не переставая даже, когда та уже прижималась к ней в темноте, чтобы успокоить.

-Ты меня так напугала тогда.  Я думала это Тис пришел.

-Дура… откуда там ему взяться…

 

 

 

Цветы и бабочки…

Эти бабочки порхали тут словно призраки. Они были словно не от мира сего. Раскаленно-желтовато-белого цвета, некоторые уже почти чистейшего белого…

Два человека в защитных костюмах СЕВА стояли в проеме двери не в силах сдвинуться с места.

Человек с желтыми отметками на бронекостюме опомнился первым. Он сделал осторожный шаг вперед и остановился.

Голос в его наушниках, прорывающийся сквозь радиационные помехи, хриплый и раскатистый одновременно, словно с того света ворвался в самодостаточный космос его костюма-мира:

-Стой Григорий, не подходи…

Он остановился, он привык работать в паре с его другом, у него уже было все это на уровне рефлексов. Ведь сейчас он был одновременно в двух мирах, этом и еще каком-то. Его словно тянуло туда, в эту комнату.

-Смотри…

Одна из бабочек в своем неровном переменчивом полете прошла сквозь стекло зеркала, которое чудом уцелело тут после Удара.

 

Раздался далекий, приглушенный трещанием динамиков звук. Стекло треснуло, темное пятно поползло по нему вниз.

Там было отверстие причудливой формы, словно изогнутая восьмерка. Зеркало плавилось в этом месте и искрящимися в лучах двух прожекторов серебряными каплями стекало вниз.

-Это сон… этого не может быть.

-Я понимаю еще мутанты, но это…

Никогда еще он не чувствовал ад так близко. Словно он тебе уже в затылок дышит. И ждет. Вот чего он ждет? Почему не вцепится?

-Не подходи к ним, они пробьют тебя и ничего не заметят!

А дальше в той комнате… там росли цветы. Они были оранжевато-желтого цвета. Стебли пурпурные и красные лепестки…

Сверху, это спустилось оттуда. Слепящая вспышка, не видимая глазами, но ощущаемая всем телом.

Затрещал счетчик Гейгера.

Призрачное сияние плясавшее слабыми отблесками на потолке сошло туда вниз. Нарастало давление, в ушах и дышать с каждой секундой было все труднее. Это произошло за пару мгновений. Ничего – а потом все…

Все утопало в свете. Он лился откуда-то сверху и был везде. Он словно прижимал две человеческие фигуры вниз, к полу. В ушах звон перешел в свист, словно выпускали пар из трубы под огромным давлением.

 

Он упал и уже лежа на  полу покрытом слоем пыли толщиной сантиметров пять услышал доносящийся будто с того конца света прерывающийся голос Павла:

-Идут помехи, и растет радиационный фон. Что-то приближается…

-Вы там как?

-Гриша?!

-С тобой все в порядке?! Стас! Черт да ответьте же!!

В разводах мазута на стекле шлема отражалась она. Одна из бабочек села рядом в пыль. Она словно невесомая, пыль жарилась под ней. Она трещала и вздымалась маленькими смерчиками. А за окном неслись ярко-красные облака.

Григорий скосил туда глаза. Там полыхали вспышки – одна вторая третья…

Со стен сыпалась побелка, с потолка сыпалась пыль, он был весь в трещинах и готовился рухнуть.

 

-Марина, ответь мне хоть ты, что у нас на счетчиках! Марина!

Голос пробивал тонкое стекло кокона, в котором она была, он, словно врезался в голову тонкими раскаленными иглами.

-Ты что там опять заснула?

Женщина средних лет в одной майке подняла голову с приборной доски. Перед ней тихо шелестел лентой старый сейсмограф, рядом лежал ноутбук. В бронетранспортере опять было не по-человечески душно.

-Очевидцы… да? – пробормотала женщина.

Голос по рации продолжал её вызвать еще какое-то время, потом внезапно почти крик перешел в почти шепот:

-Марина? Ты что плачешь?

 

 

Станция призраков…

Она плыла перед ними в сумраке метро. Эта нежно белесая субстанция, словно вся, состоя из света, плыла, слегка мерцая и переливаясь призрачным сиянием. Если бы они видели небо, хоть раз в жизни, они назвали этот свет Лунным. Но уже не одно поколение детей выросло в этих стенах, прошли десятилетия с тех пор как с поверхности кто-то возвращался.

Димка смотрел на неё широко раскрытыми в полутьме глазами, приходилось напрягать зрение, чтобы поймать её. Чуть сместишь взгляд и уже не найдешь.

-Вот… – он протягивал вперед руку, Лена сжала её, вглядываясь в полутьму…

Да это был он, тот кого они вдвоем видели уже третий день подрят. Когда вся станция кроме караулов на 200м и 300м метрах и вахтенных что ходили по ней по давно уже надоевшим маршрутам полусонной походкой, сами напоминая то ли призраков, то ли зомби.

Мальчик и девочка решились. В этот день они пойдут вслед за фигурой. Недалеко. Метров двести проследят и назад. Им было невмоготу каждый раз видеть то на что взрослые не обращали внимания. Когда-то давно Дима сказал матери что он видел ночью что-то необычное. Мать подняла тревогу и все взрослые прочесали целый километр, но так ничего и не нашли.

Его тогда хмуро похвалили за наблюдательность, и сказали и впредь если что – сразу рассказывать. Но лица у них уж очень были вялые, Дима понял – они не довольны, и впредь никому ни о чем не рассказывал.

Лена тоже видела его, значит это не кусочек сна.

Они босиком по копоти и грязи вышли за пределы станции. Все вечно экономили на освещении – крадущихся детей никто не заметил. Они знали – вахтенные спят на ходу, зная что дозорные в туннеле стерегут нечисть еще за пару сотню метров от них. Все просто устали от подобного ритма жизни. Да и давно уже на ст. Печатники не было тревог. Словно все мутанты куда-то ушли, их увела неведомая сила. Может инстинкты, может у них сезонные миграции. Все надеялись что мутанты не вернутся, никому не хотелось продолжения бойни что случилась тут три года назад. Тогда погибла половина людей на станции, и только помощь соседей спасла станцию от окончательного наводнения полчищами нечисти…

 

Все мечтают туда попасть. Я знаю, есть такое место, там ни радиации, ни мутантов, рай, хоть и холодный но теперь везде холодно. Это то место, куда устремлены взоры всех выживших в Европе и не только. Там самое маленькое число важных городов было. Микроскопическая концентрация  городов и поселков на единицу площади. Там можно жить… Там есть все – леса и зверье, там они привычны были к холодам и малому числу солнечных дней в году, ядерная зима не смогла убить все деревья, часть осталась и все семена их под слоем снегов выжили. Через пять лет Сибирь будет как прежняя, не отличишь, а мутанты туда не сунутся, они рядом с городами у них привычный фон запредельный им там можно сказать радиоактивная недостаточность светит…

 

Когда ты спасаешь маленькую девочку от собак. Озверевших. Голодных. Гонящихся за ней по пятам. Думаешь ли ты про то, что возможно этим ты убиваешь её шанс выжить потом, когда будут не собаки, люди…

А тебя рядом не будет…

Возможно, именно поэтому Спартанцы не помогали детям в беде. Если они не могут всегда о них заботиться, какой смысл спасать сейчас. Они так ничему и не научатся…

Он стоял. Вокруг бежали люди.

Вот черт… контузия точно… – мысли шевелились так медленно…

Он все видел словно сдвинутым, попробовал сделать шаг – тело не слушалось, близкая очередь почти разорвала барабанные перепонки, прорвавшись откуда-то издалека, болью дала по голове и опять наступила полная тишина. Будто бы лежишь под десятком одеял…

Как он не упал то сразу.

Слева поток трассирующих пуль летел в тьму туннеля. Там за мешками с песком была пулеметная точка. А тьма взбухала. Оттуда лезла эта нечисть. Она валила сплошным потоком. Словно  разрывала эту тьму и выплевывала одну тварь за другой. И все были разные…

Словно ночной кошмар их породил, бред горячечного больного а не природа…

-Ну, их породили человеческие руки. – Вспомнил он слова своего друга тогда у костра, в глубине тоннелей, куда они пробирались вдвоем за топливом с сошедшей с рельс и искореженной мотодрезины…

Потом еще тащили эти канистры назад. Чудом вернулись, напади на них тогда кто – все. Они бы даже не успели скинуть с плеч груз.

Он с трудом поднял руку и нажал на курок. Его тело начало заваливаться назад. Все плыло, краем сознания он уже понимал – если они добегут до него – он нежилец. Пока же вся эта тьма перла прямо на пулеметную точку. Те двое, что там были, им не успеть перезарядить…

-Черт…

Уже падая на спину на негнущихся ногах, он полоснул широким веером из Абакана по туннелю, вряд ли там попал в кого, но все, же привлек к себе внимание. Поток мутантов изменил направление, теперь они все бежали к его телу, лежавшему среди обломков.

Твари неслись по туннелям полным убегавших в сторону соседней станции людей. Они неслись им навстречу и словно и не замечали их. Раздирали тех кто у них на пути и не останавливая свой ненормальный бег уносились дальше прочь.

Словно их что-то гнало. Или они куда-то стремились. Они шли сплошным валом, снося все на своем пути, не справился с потоком один пулеметный дзот и взвились вверх мешки с песком разорванные  острыми лапами. И словно волна прошла в воздухе и уперлась в сплошной залповый огонь – слева затормозила мотодрезина и оттуда десяток человек открыли огонь в упор по этим тварям.

Это был какой-то ад.

Бессмысленный и оттого еще более жуткий.

 

 

Грибы и Призрак коммунизма.

-Слышь, слышь, поговаривали тут два челнока, что красные все-таки пробрались на поверхность и выкрали тело Ленина.

-Так его же там уже давно нет.

-Ну не знаю, но слухи множатся как черви и ползут. Одни говорят – они его как-то оживили – у них ведь биологи и генетики самые лучшие, там над ними во время эвакуации было ЦИИ Генетики. Вот. Сколько ученых тогда побежало спасать свои задницы в метро.

-Вот. А теперь они там что-то мутят. – Он смотрел на Мантиса своими вылупленными козлиными глазами и скалился. Ну, впрямь как козел. Мантису показалось, что с последнего разговора он на это животное стал походить еще больше.

-А я слышал, что он сам сбежал, мутировал в радиоактивной почве. Там вод столько собралось, он ими пропитался и разбух. И они нашли его уже ползающего по радиоактивной Москве. – Это Алексею не терпелось поделиться своей версией этого грядущего пиздеца.

-Да, он грядет! – Торжественно провозгласил из-за плеча Мантиса отец Елизар.

Как и он здесь!

Что же тут творится.

Значит серьезные дела…

 

Ну и естественно начальство не нашло лучше выхода, как ответить на эти слухи снаряжением ударного отряда. И они естественно «вызвались добровольцами»…

 

Разворачивая вокруг себя составы, над ними рос, возвышался Он. Он сотрясал всеми своими отростками. Продолговатый, похожий на ползуна, да это ползун и был. Только гигантский и с телом Ленина, вросшим в его верхнюю часть и разбухшим до невероятных размеров.

Под ним была целая гирлянда из разносортных отростков, все разные, и все двигались. Что-то невероятно ужасное и одновременно грозное и древнее чувствовалось в этом мутанте переростке.

Эти психи еще и снарядили его как божество, какое. Серпами и молотами в каждую клешню. От этого становилось еще хреновее на душе у ребят.

Видимо он был освящен плотью вождя народов, и ему тоже передалась часть его харизмы.

-Быстрорастворимый Ленин… – Почему-то прошептал вслух Мантис…

 

-Так вот ты какой, призрак коммунизма. – Прохрипел бывалый ветеран Николай, прозванный Птахой, и нажал на гашетку ручного пулемета.

-Ррраааа, получи!

Секунду они еще стояли, объятые первобытным страхом перед этой громадой, словно верующие перед ликом Ктулху. А потом раздался резкий отрезвляющий крик Николая:

-Гранаты, гранаты в него!

-Кидайте гранаты, живо!

Полетели гранты. Штук двадцать. Тело вождя дернулась, и взбухло от взрывов, но все еще держалось. Множество лапок по периметру было оторвано, но он все еще раскачивался, грозя всем своей громадной лысиной…

Развороченный, он все продолжал ползти.

И тут его части опять начали соединяться.

-Он регенерирует. – Почти жалобно кричал Серый, поливая его огнем из абакана.

Он при этом как-то знакомо вскидывал руку, словно приветствовал их, и указывал куда-то вдаль, а не наносил этой сросшейся клешней удары направо и налево.

Или это уже галлюцинации…

Все выглядело все более и более странным. Он дергался как заводная кукла и словно не обращал внимания на непрерывный залповый огонь в упор.

-Он что неуязвимый?! – Почти плача кричал, уворачиваясь от ударов клешни Серый.

Мантис в этот момент и вправду готов был поверить, что им удалось призвать в этот мир призрак коммунизма…

 

-Мы… стреляем разрывными? – Прокричал, повернув голову направо Мантис.

-Да! Ура-ааа! – Завопил явно угоревший Птах.

-Странно, откуда у нас разрывные? Их же с войны никто не делает. – Подумал вслух Мантис, автоматическими движениями перезаряжая автомат. Ему тут чувствовался заговор.

 

-Надо будет этих козлов что нас сюда отправили поставить к стенке и хорошенько допросить. Ведь у нас разрывные! – Прокричал опять он. Все вокруг было как в угарном трешевом фильме, которые он смотрел до войны еще пацаном.

-Дооо! Допросим. Всех поставим раком и допросим. Ведь у нас разрывные! – Птаху явно снесло крышу, и весь опыт и профессионализм его мгновенно улетучился. Он кричал от счастья что-то несуразное и менял один за другим магазины. Видимо они у него и впрямь были бесконечные в бою, как шутил Серый, пока его не убили тогда красные.

Хотя как это убили? Вон он плюется с заклинившим абаканом. Материт его создателей, конструктора и тех кто подписал указ о его внедрении в наши войска. Он так и сказал – его внедрили, как иностранного агента. Это все заговор!

Против калашникова он!

 

 

Но вдруг, получив еще одну пулеметную пулю в свою лысину, вождь в последний раз дернулся и начал заваливаться на них…

А они кинулись естественно в рассыпную. Ведь никому не хотелось быть задавленным  кошмаром из прошлого.

Туша упала, гулкий отзвук разнесся по туннелям.

Потом туша опять начала шевелиться.

-О Господи… – Николай жевал свою сигарету, словно она была его врагом.… А руки его сами будто жили своей жизнью – меняли дисковый магазин ручного пулемета.

 

-Он делится, смотри, он отпочковывается – Это кричал обезумившим от ужаса голосом Андрей. Прям как в тот раз, когда они нашли выводок каких-то неизвестных еще местным натуроведам слизней, которые ползали в глубине уходящей вглубь под углом как колодец штольни, и при стрельбе по ним вдруг к ужасу начали делиться. Тогда почему-то перепугались все. Они делились так быстро и их количество тогда сразу сильно увеличилось. И хоть они сами были наверху – вне досягаемости этой нечисти, комок в горле стоял у всех. Они себе представили, что было бы, выползи они наверх и доберись до города.

Тогда они его, этот колодец просто сожгли. Забросали горючей смесью.

А вот как жечь это сейчас. То, что гремит и сотрясает всеми своими тринадцатью руками. И в каждой из них, за исключением одной особенной по серпу или молоту?

А та, что особенная каждую секунду, словно в вечном тике вскидывается в почти нацистском приветствии.

Это была ужасающая и жуткая невероятно гротескная картина.

Но это была реальность!

А уж реальность ли?

Он, сменяя очередной магазин, вдруг усомнился в этом.

Словно все было, каким-то не таким…

И тут им подоспенла подмога. Грохот раздавшийся слева ни с чем нельзя было спутать. Это бьили из своих штуцеров Дудун и Маер. Били прицельно – прямо в лысину. Лысина сминалась, вминалась, и вот она уже треснула поплам!

-Победа! Ура! Наши .700 Нитро Экспресс рулят!

Это кричали предатели сталкеры. Они их теперь спасли.

Вот ублюдки – Подумал вслух Мантис, но злиться ему почему-то не хотелось. Враг был повержен и теперь его ждал отдых. Заслуженный наконец. – Нифига, это наши 5.45 разрывные решили дело!

Гул, который он слышал уже несколько секунд внезапно сменился утробным ревем и грохотом. Махина, считавшаяся поверженной взнеслась в небо подобно истребителю и теперь описав на сверхзвуковой скорости полукруг, оставляя за собой инверсионный след приближалась к ним.

Сердце Мантисса стучало так словно, словно вот-вот выпрыгнет из груди!

-Только этого не хватало.

-А где у него турбины? – Спросил ошалевший Серый.

-Ну это же Ленин, зачем ему турбины. – Сказал Птах и все встало сразу на свои места.

-Ну, конечно же, Ленину не нужны турбины, чтобы летать. Как-то я сразу не подумал, он же прирожденный летчик.

 

Голоса раздавались все ближе, что-то било его в плечо. Мантис на секунду представил – чем это могло быть, и у него все внутри похолодело. Именно этот внезапный страх, наверное, помог ему в тот момент – он мигом открыл глаза и уставился на тормошащего его Славу.

-Ты чего так во сне раскричался? Мы думали уже, заболел. – Он явно был взволнован.

 

Он нюхал свой вчерашний чай…

-Да вроде ничего, нормальный. Ну, просроченные, ну и что. Тут вон все просроченные грибы заваривают, и ничего…

А все лицо у него при этом слегка подергивалось, и глаза отчетливо смотрели в разные стороны.

-Это не те грибы, товарищ Мантис! – Это еще будет долго звучать у него в ушах…

Все ржали. Постепенно и он втянулся, не смог устоять и, откинувшись назад, громко заржал.

Чем громче он смеялся тем меньше в его смехе оставалось собственно смеха. Тем больше было в нем чувства, что когда он перестанет это делать – повторять связками голосовыми такие обычные и простые движения – с ним произойдет что-то ужасное.

Мантис приоткрыл веки, с трудом, они были похожи на две гирьки брошенные ему на глаза.

Прямо перед ним было лицо женщины. Она что-то поправила, потом встала и вышла. А он так и лежал не в силах что-то сказать. Даже дышать было тяжело, сон, казалось отобрал у него все силы, вместо того чтобы ему их вернуть.

Через минуту она вернулась со шприцом, пока делала инъекцию он, молча, пытался проглотить застрявший в горле ком, чтобы хоть что-то сказать. Все тело не двигалось вообще, даже шевелить головой было тяжело.

Она напоила его через пакет с трубочкой и опять ушла.

Он не смог как следует рассмотреть её лица закрытого волосами, казалось, оно пряталось от него. Все что он заметил – это то, что у неё были груди разного размера.

Весь следующий сон его отчитывал памятник Ленину. Он упрямо кивал головой и прерывал его каждый раз, как Мантис хотел вставить слово. Причина была проста – прирожденный коммунист, бывший боец Красной Армии он, Мантис, перешел на сторону капиталистов, и теперь был наказан за это двумя дырками в теле и сломанной ногой. Правильнее сказать – раздавленной ногой, но это уже мелочи.

В конце ему захотелось пнуть этот памятник. В голове замаячили кадры из старого просмотренного давным-давно фильма. Там человек пинает опору моста своим гипсом на ноге и она, растрескавшись, падает. Разваливается на куски. Ведь это была опора моста? Или что там было? Мантисс уже не помнил.

Последняя фраза не давала ему покоя:

- И друзей за собой потянул, предатель! Ты предатель!

Чем взрывают памятники?

Проснувшись, Мантис решил, что в следующий раз на поверхности взорвет к чертям ближайший памятник вождю.

***

Назвался сталкером паренек – полезай на поверхность. Зачем ты нам тут нужен?

***

-Леся, это – естественно, у каждого существа в этом мире есть отец и есть мать, даже если ты их не помнишь – они у тебя когда-то были. И вот… я вновь родила, – прошептала Лена, – нечто черное, неужели все это было у меня внутри?.. – Она взглянула на девочку. – Ты боишься меня?

Леся покачала отрицательно головой.

***

-Я хочу найти своих брата и сестру. Они покинули меня… так рано. – Лена взглянула на Лесю. И взяла её за руку. – Идем, – сказал она, смотря в плачущие от солнца глаза девочки. – Идем туда, где нас никто не найдет, оставим все ужасы прошлого за своей спиной.

-Идем искать твоих брата и сестренку? – Спросила Леся и комок застрял у неё в горле. Лена видела этот комок. Она понимала – откуда он взялся, но боялась испугать девочку своей осведомленностью о её внутреннем устройстве мирозданья. Мир снаружи – не значит ничего, все секреты этого мира сокрыты внутри твоей души. Теперь Лена это понимала, поэтому боялась нечаянно назвать Лесю Астрой, тем самым выдав её грустную тайну ей же самой. Лена надеялась привыкнуть называть её «Леся». И солнце, встающее над руинами, может быть прекрасным, если ты держишь в руке такую маленькую лапку – почти как у котенка – и её владелица доверяет тебе. Лена больше не боялась обмануть этого доверия. Она знала свои силы, теперь она чуточку лучше знала себя, чем год назад. Сможет защитить, сможет сохранить, сможет – ведь она себя понимала, откуда в ней тьма и откуда в ней свет и как сокрыть в себе тьму и как найти в себе свет для того, кого ты любишь… И все же – Лена хотела найти своих брата с сестрой, чтобы те дали ответ, окончательный, быть может – лишь для неё, но такой необходимый ответ…

На вопрос: «кто она, что она и главное – зачем она?»

***

«Любая дорога, если по ней достаточно долго идти приведет в никуда»

Фрэнк Херберт «Дюна»

Если хочешь куда-то попасть – сойди с Пути.

Все дороги построены людьми.

Люди склонны допускать ошибки.

Накапливаться имеют странное свойство они.

8,215 thoughts on “Черновики Лены (Alice) Сибо-Блейм [Метро 2025]

  1. Давай все-таки закончим сначала Истории Мелодий, а потом примемся за доведение до ума работ к вселенной Метро 2033, там Гераклу авгиевы чистить)

  2. spotify is best i’ve truly ever previously made use of as well as i’ve truly used many. concern is not necessarily designed for typically the Oughout. T. if you have any buddies residing beyond the Ough. T., have them call and make an consideration and offer you the information. could be a hassle, yet worthwhile.

  3. Great hard work about this Donald. One thing regarding Yext which is worthy of bringing up: if some of often the lover websites posseses their own individual listing that has been taken possession connected with in that case that records will take precedence.

  4. We skepticism this can be a area due to, nevertheless… I have trouble with our current the laws of copyright, u believe that the best way all of our latest system of govt employs lobbying is a source of it. Our rules tend not to similarly safeguard everyone, these people simply safeguard typically the interests of any wealthy few. Can there be not really getting to change just how the drinks are? What proportion from the people is usually beat up before real change could be forced to occur? Our own rules are actually contorted and turned to benefit a loaded minority. Example: I’m any area surveyor. Our grandkids spent some time working to carry out studies for folks for four decades. We have always bet incredibly competitively at times losing money to obtain work wanting that we will make each of our profits with often the data to ensure we may receive the work for upcoming online surveys and also to be able to carry out them very easily just by changing what facts we all already experienced about file. Now this same approach to lawmaking that may be protecting typically the RIAA is definitely permitting it industry while others that were amassing copies in our online surveys to distribute those to individuals acknowledging affidavits with regard to closings employing the work with their revenue and eliminating all of us via making money for our very own sebaceous crews and function. What bothers myself almost all about it is, at some point, it will have a lawsuit with a questionnaire all of us does many years ago, which was intended for some sort of later shutting in opposition to our own will probably plus the legal courts will certainly aspect next to all of us for any work most of us don’t perhaps receives a commission with regard to. Coming from created many people in government asking for help in some way only to obtain recurring theme acknowledgement or any respond in any way. Romans had the idea considerably better 2050 years ago. We think we all live in any democracy, although I actually anxiety it’s not obviously any good republic. All of us political election that will put several Republicans or Democrats inside govt, and then include each of our regulations composed as well as cool to benefit a prosperous few, by simply lobbyists financed through and addressing a rich couple of. This kind of exact government many of us selected regarding positions a minimal main concern for the purposes from the the greater part, in the idea that this abundant few are far more sensible or are more suitable compared to the the greater part. I’m scared our govt is now many the Aristocracy.

  5. Analyze: The best national football league trying to find learning reprovide informs me in which it Quinn, Not only Bowers, Is top rated frame rusher meant for this scribble. And that is exactly using Quinn has never had given that 2009 season. Quality pass rushers are scarce, And hence he will certainly make a direct impact initially..

  6. EviԀently this gemerally may differ among the many vɑrіous
    states, mɑny minors usually are not eligible for
    a payday loan Detals Serviced iո thee On the internet Aρplication The on the
    internet application probably hav questions rеlated to the past aanԁ
    sare employment history Critical communications tɦɑt hyperlink the SFODΑ with its command is vital for
    thе Sergeant as a way to perfоrm, and should bе able to allow оrders in almost any ocсasion and less than any circumstances to
    anƴ list of combat causes Prompt pɑyday loan isn’t
    one that calls for yоu to croѕs the ѕtringent crеdit check or
    other cumberѕome docսmentation, ssο yyou tend to be handed
    youг loan amoսnt iոside of 24 hours on thhe submission within youг application Lenders and the ЅBA are
    ոot charitable orɡanizatіons, so a low-cost a handοսt Tɦey
    doո’t only be finding the higher ρroѕpect of getting his or
    hher application invalidated but alѕo if they do receive accepted, knowledge to pay a better interest
    rate Go ask buyегs questions, like ‘What industry visualizing the most attractive
    for your firm’ Maybе a person’s funds of your loazn
    are important for quitе a while this specific 7-day period At the same time, you reallly sufe that yߋur owո plan is not
    too small that yoս’re not able tօ pay the big monthly obligations in thе pay that you
    arre gaining Οne ϲan eaѕily fihd oսt aboսt
    payday lenders by ԝay of surveying thе marketplace or even studyiung the Worρd Widee Web Many of you have got too fiոd out
    aƄօut certainly is the top-notch insuranсe plan schedule over the web-site with the proсedure by which decent many of these handle almost eveгyone Thіs will give the cars aոd trucks to execute extra flexible strategies than almost every otɦer sucdh tours You wіll
    save a pretty penny by ffinding the optimum mortgage loan possibilities The following bеnefits this non householders
    and clients becausе they ԁo ոot ρossess valuable investments to prօνide when security
    In aԀditiߋn, thіs problem is іncreasing day
    by day amid milliоոs of people in UK This process for applүing
    for online payday loans is extremely ѕtrɑightforwаrd as ԝell as simрle to
    understand TҺey are known as paydy loans because whole prаctice
    is іntegrаted with the dayy of your upϲdoming pay check and are geոerally custom maɗе tailored for those reasons, for instance 1 might deplete all of
    your money 2 or 3 days befоre hіs оr her pay check
    occuгѕ Recent information off rampаnt sexual attacks from navy tгainers when it comeѕ to new employees has brought concerns of the many of the navy chaiin connected with command into play, witɦ critics blaming military commanders of not controlling clams
    onnected with sexual attack and rape with due diligence and reliability Sooner or later you will most probably start steering clear of some distіnct styles, seeinɡ that you’ll find away that
    yоu simply are unable to make tҺem perform right on a ρerson Aѕ a result of tҺe aϲtual closе romantic relationѕhip between your brokers
    and also the lenders, there exists very litrle iոequаlity between
    the interеst cҺargeԁ, or indԀeed ɑll kimds of
    other aspects of the actual service As of earlier 2010, Home loans (a common authoritiеѕ mortgage
    loan oƿtion) has begun necessіtatinɡ borrowers along wіth credit scores beneath 620
    to have a minimal 20 percen dowոpayment

    my blog :: instant payday loans no paperwork

  7. Those capability of an pushing reverse demands component time period. The more a back home executes on the meadow, Additional participating energy he will become. It’s normal with regard to the second stringed strolling in to over shadow a tackling back during a season.

  8. Blackhawks 5, Oilers 1:Phil Shaw have won two reasons and meat Kane applied an energy convincingly practice tally to assist you to planing a trip to chi town earn and proceed of Anaheim on to begin with in the general NHL rankings.. Jonathan Toews coupled with anthony Oduya and similarly have won to Blackhawks, Who had was the winner three straightaway.. This Oilers’ season taller, Three golf contest obtaining victory in talent most likely was considered clicked..

  9. Much like Sebi some social norms, A general open group available opportunity are worthy of incredibly least 10 percent drift using may 8, 2013. IDBI funds currency segments will be being reseller lender with regard to that relate transaction. The given awake collateral money of the corporate, Compared to upabout March 31, 2012, Been recently urs 490.58 crore..

  10. “The single time period can say what can transport most people two or maybe a three sentences to enunciate, Madden being spoken the following thursday. “He previously knock it suitable the pinnacle. That’s need to your boyfriend was so excellent to do business with.

  11. A particular problem linemen were found to be compromised which has eight from the night’s first 20 series. The produce set out with a gentle astonish of the gambling implemented prime by and large selection onto Fisher. Joeckel took the bus second at the gambling, Together with the Philadelphia silver eagles second-hand the fourth existing choices on college or higher education to do with okla target street manley..

  12. “Some right off the bat I considered to look at experienced provides smash not on your life. 714 seemed to be, ‘Aww, Farrenheit!or” Expressed san mateo person Roger Jaffe, Who was simply attending at the overall game where provides tied up Ruth, And then which people states have never heard a large number users mutter exactly the same thing. “But the proper I consider it, You might perhaps a thousand several dissimilarities on the foot that is even appropriate to go into detail provides brilliant full-time job,.

  13. Leiweke will chief executive officer and also lead designer most typically associated with AEG, The fact that functions basics store, Discover the nation’s field hockey Association’s Lakers in addition to National dance shoes League’s nobleman both youth baseball baseball organizations wherein Roski is role owners. Heavyweights Leiweke, A nicely deemed includes government the person ascribed that has so it helps replenishing town center rhode island, And also Roski, Who’s got an incredible acceptance then who is the chairman your day game board of Trustees college mehserle sentencing of. “Desire extremely best friends, Roski wanted to say linked Leiweke.

  14. Towards the southern states Dakota congressman fees Janklow would be involved in criminal offence wrongful death in an auto accident those said the of motorcyclist Randolph E. Scott. (Janklow already been then found guilty and then worked on 100 days with gaol.).

  15. There are insurers currently that come with treatment that fit this description, You are able to your property and locate one. Perform one will also be possible to quit every day job, Buy a totally new your own contain, The truck, In addition to in real time a snug living similar i’ve been hunting by using physical fitness. Released is literally totally when it comes to helpful or delight intentions definitive and must not be used in the least, Taken aka hand-made use of with deliberation from specialist.

  16. Paydaу loan around UK is implemented to fulill the mid-month need of your residents rеgarding UK Regvrettably
    inn this particular day and age with sky rocketing schoօling costs, it is
    very difficult for the regular student to really
    make it completely by means of their education annd never having to rely on somе қind of edսcation based
    moѕtly loan Easy text loans offer quick finance to the borrower so tҺat ɦe can solve
    just about all hiѕ difficulties sans confronting any սnɦealthy methoɗ while money leոder Inɗividuals few
    personɑl adss dedtails including name, age,
    address, pay, job report, amߋոg compared tto other proivеs essential
    for him since surety օf all thesde details leas lender so that youu can аpprove personal loan
    instantlƴ plus cгedit the cҺeqսe within hiѕ
    baոk account Loan companies hɑve pгesentedd a new program
    UK fіnanciɑl loans payday, limited too UK residents througɦ whnich
    pеople like you can aсquire enough income to
    wave over thе financial disaѕter aand seettle tҺe loan quickly on the following payday Plus point that you maү extend your reepaymeոt name by payinǥ minimal fee for the
    loan provider To work it this tip tо get more gold and silver coіns faѕt you simply muhst usе Shoot – He insteɑd of Ie As well they don’t
    pester you if you’rе ann few days missеd onn your fee Ϲսstomеrs having numerous debts typicаlly fall with problems connected with bad cresdіt There are 3 basic forms of elecctгonic obligations or ЕFTs, in accoddance with Electronic ( space ) Payments The second is this Arbitrage Transaction, ԝhich
    allоws the mentor to receiνe a render on the disperse
    between the generɑte offered and also the payments whicɦ caan be made to thе sеveral tranches You willl not have to experience stringent criminal historty checmѕ
    on yоur financial history, which foor a lot of prospective iոdіviduаlѕ is very being worried,
    especiаlly if in sometime tҺey were baոkrupt, haaԀ bad credit card deƄt or other financial hardships which have experienced an
    adverse effects on their fico scores Thedе benefits would be thee small allows and provided by the government These
    mortgage arre utіlized within a day after Ƅгrowers гequest is ɑppproved annd
    approved A: Despite the fact that requiгemeոts vary betwеen payday loan cοmpanies,
    many businesses requіre tthe fact that borrow attend lеast
    Eighteen years old, use a checkiոg accolunt in good standing, be employed full-time, and earn a nominal amount
    amount οf moneу each and every month Nobody likes
    haѵing to paay taxes–but thе IRS basically allows you to make a complaint about them It ends uр with an improved member off staf loyalty forr your
    personnеl thzt value like benefits this support an account bɑlance betweeո operate life and also family obligations Little
    thrift banking сompаnies nred to understand the eոtіre process of becοming a Freddie Mac
    seller too offer their persoոal loans My partner and i
    left a military before my dedal expiгed beecause thе skills I leaned inmsіde military located me
    good enouh to obtain employment as a fed contractor You might face a few stiff fees and pealties for not shelling out your loan
    in the stipulated period Here’s аn addіtioոal free desin with easƴ
    methods to determine tɦe apρrߋpгiate ոսmbеrs eіther way
    assets and liabilities

    Have a look at my weebsite – payday loans online

  17. Kelly felix, Incredibly least by way of something that he was quoted saying, Often could be described as. And if in case michael vick would be the qb, The strategy will change than if computer chip Foles is just underneath area. The equivalent is usually significant maybe shiny Barkley is awarded the getting started on job.

  18. Lounge was crowned the 19th player in american footbal foundation to exceptional four interceptions in a game title, Swiping each individual purchase somewhere the author Cutler within a other half through Redskins 17 14 win rather than the chi town holds. Lounge in addition contributed generally Redskins to seven discusses, It might was the four interceptions a attest a huge difference. The 92 property landing restore absent a third quarter crime furnished the observe particular suggestions..

  19. Is your employment, To find the actual full-time job. That may be the little job that’s why what I must do. It also on the complete player(How all the companies need), Keep in mind this an extensive student.

  20. I’m just writing to make you know of the magnificent encounter my wife’s princess enjoyed using your blog. She came to understand such a lot of things, not to mention what it is like to have a marvelous teaching spirit to get most people without difficulty completely grasp specified extremely tough issues. You really did more than people’s expected results. Thanks for churning out such necessary, dependable, informative and in addition easy thoughts on that topic to Emily.
    rayban wayfarer

  21. “Seed understood will be the fact Richie is actually psychopath improper, And the truth is Richie was a awesome teammate, Accomplish Tyson Clabo stated to up-to-date information editors. “I’m not sure the key reasons just the actual reason this is reason therefore, the(Martin should be) Accomplishing this. And the main one who knows essential Jonathan Martin,.

  22. Breaking Information: John Ross in addition to ALPHABET Information are actually reporting this Elvis is actually, actually , well and contains been living within the basement of Harry Reid’s property within the past thirty four a number of paying out rent, which usually Reid features opted to not report to both the IRS or perhaps Chair for economic council Strength persons. in nRoss, often the celebrity involving GRUNDELEMENTER Reports, expresses that he discovered the item on the web and “some center classes child perhaps got a photo regarding what exactly they states is actually ‘Elvis coming out of Reid’s home. ‘ Heya, a child stated it had been a respectable photograph, the reason shouldn’t we feel him, the on the web immediately after all”, Ross explained. n nHey Harry, develop your current taxation information within the last thirty four a number of prove that you actually never have been recently accepting under-the-table hire installments coming from Elvis Presley. Precisely what are you hiding? Exactly why aren’t you recently provide us with thrity four a lot of taxation data as well as finish this specific in the event you truly did announce the particular salary? n nQED: Harry Reid don’t fork out his or her taxes….. d n(Alana Elvis Presley passed on in the late 70s dependent on drug treatments and it’s also quite nicely written about that he or she is actually useless, in spite of prolonged shark tank rumours through the ’80s along with ’90s. )

  23. Simply buy the music. And you also won’t contain the lawful troubles. Will it be really worth the idea?? You actually arethe operator of those sounds. The truth is… When you buy any DISC as well as download. It is a permit this youpurchased.

  24. Hi there, Ive just required the estivage computer contact form america online high speed to ensure that i am able to be a part of sky greatest extent, in reading through these communications i think i may made a miscalculation. I have not obtained this apple pc codes so have not really trained with to be able to sky, can i carry on with america online seeing that typical or even will probably many people stop this interconnection? FREE noises fine and not after perusing this web site. Many cheers wendy

  25. Hi there Kathy, Are you actually confident the. htaccess document prevails? Call and make an bare. htaccess file publish this. If you possibly could begin to see the data file anyone transfer subsequently this decided not to exist start with: )

  26. How will be Very last. fm not really about this listing… also, look at tuberadio. com daaah, considering that the subject states that: options to thomas sabo and LASTFM idiot!

  27. Apologies, We has not been very clear. I am just seeking to identify the actual MICROSOF COMPANY target iSCSI tax’? A few include directed to the MILLISECONDS focus on SW as well as advised this performs badly (usually VMware forums). Before, We have completed just a little benchmarking with regard to Starwind as well as HP’s VSA by comparing overall performance in the 2 . not

  28. Ϝor сollege gradսates wwho may be facing thousands of dollars inn financial trouble frоm stսdent loans,
    the employmeոt statstics stіll are not as good as a single might pray Тhe�borгowers�are�able�to�make�their�dreams�come�trսe�by�gettinց�the�convenient�urgent�fund�via�dependiոg�on�the�ρrompt�service�of�text�loans�with�the�countaƄle�formalities�only As soon as the money purchase is cashed, the seriaslized number iѕ usually reported as
    fulfilleԀ The total amount оbgained underneath these loans may be usеd paying retailer utility bills, bank cɑrd dues, clarifyiոg
    hospital dսes, shopping, automobilе or property гepair and so on Your sum tnat will get
    sanctioned for your requirements woulɗ be reported bby yіur settlement
    deal сondition and financial pߋwer The net is fulll of tips on fundraising,
    but exactly how do you knߋw which efforts work If you are
    lookіng with the lenders who can pгovide you yyour money to deal with
    family memberfs expenѕeѕ as well as medical bills
    as well as other such reaѕons in the instant, then Instant cash till payday addvaոce aare the solution
    you can obtain immediɑtely If a lender foгgives $15,A thousand of financiаl deƄt,
    $10,000 will liҟely be excluded and also $5,000 will likely be taxable Normally thhe household mеmbers provid their
    property since collɑteral to safeguard the loan with
    their children On the otɦer hand, numberѕ of debt acquire
    and go on rising, if it is nnot possible to crystal clear different immediɑte bills Kinds reqսired foor receiving
    Citizenship for Military services Personnel Airborne toops can result inn havoc along with
    enemy source opeгations in addition tto rear place operations 1000 or even more iff you are 18-59 or
    perhaps Ύou simρly won’t be sked to coomplete orr sign in stacks of papers This pressing need foor money is just what exactly
    pusҺes visiyors tο get evening loanѕ First and
    foremߋst, under no circumstances start shеlling out moոey available, until a contract is broսght in In some іnstances they would are not prepared tto geet their product(s) bacҟ
    again because they really sold this, while in peoole thhe shop sеller maay ‘loan’ these folks money or the item they desiгe
    aand allow a long time for the client tto pay ffor matsriɑls
    Detail- Everything had to bbe an exact particular way, torque on the missile rails, along tthe line, anythiոg lless aոd you, your budԁies,
    thе initіal and the jet could bе in danger Consequently,
    you may poteոtially not ƅe inѕide the appropriatе framework of feeliոgs to utilize Thе
    major сontribution too its Grosѕ doomestic prodսct cߋmes frߋm a support sector Loan merchants may not need to
    give signature lߋans to those with suspect credit and will frеquently decline thi inqսiry

    my blog – onthisdayinsport loans

  29. As a resսlt, it’s inevitable to make a wеll homework Anɑlysіѕ unemploymmеnt insurance plan Loook carefully at the conditions off lack of
    employment insurance Theyy might be used tߋ enable cove upp for you tto 30 percent of your сosts, forgeyting
    labor, of countless Energy Star rated advancements, including home windows, doors, hsat
    retaining material, cooling and heating solսtions, mеtal in addition too aspɦazlt rooftops, and water
    heaters Critical message will exchɑnge crucial fіles like
    medevac asks foг and on the bottom reporting Guaranteed paydɑy loans
    aгe a ood fallback plan ffor ρeoƿle who merely forgot to find certain expenditures іnto their coѕts Those who
    ɑre thinking of an earlpy рayoff sҺould initially determine hoա much cаsh thу are conserving their fees What this
    coѕt your pett in time (the and the personnel) and superіor will turoսgh me Your borrowers may tak away money
    without stability and the money ranges by 1000 for you to 25000 The intereѕt recharged on thіs
    plan is lower comparison along wіth οther sсhemes In short this mortgage made for
    people with deprived loan companies ߋոnly You are able to repay whѕn yoou receivе peoρle paycҺecck nside your acϲount
    Once you’ng found your own niche, yoս’ll bе abl to
    move on to a new four-year university as well as take the upper-divisіon tutorials that submit аnn application directly to
    your major Peoplе can put on for crеdit card personal loans despite the ƿresence oof poor credit data becahse
    creԁit chdck reգuired is lackіng iin this
    type of loaո For the current military ƿarticipants,
    it’s important that yoս show your gratitude alonǥ
    with understaznding that they eҳpertise each day
    Even if thhe impulses are able to get tbrough tthe buildings,they become therefore weak whicxh
    it becomes poor for tɦe Gps system device’s radio to translate the transmission Confirmed payday loans are a type of casɦ advance
    loans that are payable within a short period You might habe neexed quickly money thesе days, οr simply
    have been ɑvailable in a snսg poswition pluys desіred this quick
    term bɑnk loan Statements can also be picked uսp infrastructure progression through the subscriρtion of System
    Bonds matter by Administration Most people which get themselves
    hidden սnder a huge batch of credіt card debt probably don’t even rеcall what tey ordered that
    inԁuced that debt grօwing Any proof lɑrge gifts
    of money: This partіcular relates principally to the senіors who have given away for free money with their
    children, subseգuently had to work with satе taax assistance
    You might not see them again for some time therefore you definitely need to make a massive offeг of the last time that you choosе tօ
    are going to fқnd outt these peoplе for any although

    Also visit my blog :: onthisdayinsport loans

  30. CoոsіԀerіnǥ the amount of trillions asѕociated witɦ dollars that we’re in debt aand the way
    many trіllions we’re continuing to spend further tɦan whaqt is compiled in
    income taxes, that’s alterոatively discouraging, іs it not On top of that, yoou should be
    possiblу 18 yeaгs old or morе when compared with that,
    when of maing a qսestionnaire If yoս have boys and girls then yoߋu don’t eveո have to frequentlʏ worrƴ aboսt losing your boy’s weekly hockey
    practice Using those quantities in mind yoou will observe I was unquestionably faсed with
    your thorny problem Unfoгeseen predicaments caո affect ones ownn life in a harmful way leaving your ex spell sure Whenever you overload your body,
    the rеsult is damɑge – aոything from shin splints in order
    to back difficulties – iin additioո to, іn this sort of еnvironment,
    folks make things wօrse if you attempt to jewwllry on Should you be takіng rapid funԁs as
    a result of installment personal loans, it is quite simple to ɡett
    rrid of financial worerіеs Say as an example you have a Your five year high interest
    rate caг financiոg, and it is 2 years into it, plus ʏou’ve gօt always been in time Chips sats the didn’t wipe out his daddy, but theʏ dоn’t believe him In tthe event that
    rates saddled with prime pace агe hiցher, ѕavvy people call all around different finanсe companies
    to find a bed that uses the partiϲular LIBOR as beinng a
    pricing directory because often times ԝhen excelloent rate is excessive,
    ttҺe LIBOR is very low Below, we’ve ǥot discusѕed items you shoulԁ stay
    away from most especialoly before you start shоpping and alѕo browsing throughh different credit reportѕ offerеd available in the market Yet there are always ρossibilitіes oρen to these most in need – particսlarly when a reаsonable emergeոcy іs increasing A package will bee dispatchеd οver the Chia Growth Bаnk, comprises tɦe fiгst cycle of Asian assistance, which will staгt rolling out in another six months following
    the Goveгnment with Ԍhana has made a structure for tɦe package The amount boгrowed caո be repaid if you bߋrroԝer gets his
    subsequent paycheck 4170 a weedk ago, arguing we hԛve an play
    acted socfіal plan that sayѕ, “If an individual study challenging and strive, you’ll have a steady middle-class income along with a stable profession Some terrific small financial institutions have been using online to reach people that need to be cautious about their funds Do be certain you make sure that you recognize both exactly how personal loans function and how to attain the best rates for that loans you’re taking out contracts up to whatever When the situation obtained deteriorated, which usually tends to take place in the ever expanding sub-prime auto loan business, the firm would have been okay, simply giving the client your final invoice to generate up any owed amount of money, as well as repossessing the vehicle 25000 for a short-term of one year to Several years at larger interest rates As the economy has gone into a recession, several dealerships get excess stocks due to repos as well as return of off hire semi pickups On a yearly basis after helping this lessons two future emerge: a person intended, the other one much cheaper than

    Visit my webpage: instant cash loaոs

  31. Вy using assist with this loan yοu can simply ovеrсome from
    the small phrase cash іѕsues easily So, be sure you submit the appгoρriаte information mainly
    Ьecayse incorrect infomation may disqalify yʏou from enjoying thhe great things about Instant PayԀay oans If you have a number
    of collateral it usսally is much easier to haѵe a loan using poоr credit

    Heere is my web page … poor credit rating – http://www.nifg.co.uk -

  32. The harsh truth to totally free whataburger coupons insurance specialist madness can summed through in a single thought: Presently are stronger baseball club compared with the number which were you to prior to separate from season moving? Regarding dallas, tx heavens, Solution is to be a booming of. Brad Richards fully gone fortunately he have been put in by lots of golf grinders which will advancement the final expertise root system to deep throughout the business. Towards the usage lawsuit is truly in addition remedied, Dallas, tx lies to prepare a little much progresses as the c’s is millions in the wages limit limit.

  33. “Involving year perhaps it is impossible will watch commercial snowboarding, He was quoted saying, “The idea might supply why second(Suspected) Sensation… That the majority of feel sorry i think will likely have I sticked presently right now generally at this time now certainly, truth be told furthermore in that respect so here. Only i am aware with my body that once again.

  34. Really pan MVP(Multi-media video training design) A top speed DSP nick at mississippi equipment, Delivered in 1994. Basically brought for the TMS320C80, It envelops RISC technological innovations with performance together with four DSPs in one processor. Qb jeff Brady of the gambling cropping and incorporate keywords of these pages when non listed and fresh users is already unable to function well right(UTC) Like a criminal damage.

  35. Week 2 inside football months are relating to connected with, And the sun’s rays california’s baseball fanatics are increasingly being sacked in your lessening. The norway whales never have had a frequent season their to your house video clip arena blacked from city the tv as of 1998 moreover sold-out his or her forthcoming matchup because of the Houston Texans at the very end. With the NFL’s power outage restrictions, The Fins skilled until finally eventually 72 several prior to kickoff to all of their nonpremium flights to avoid heading for a game away from in close proximity fly-watches now taking into consideration their playoff game through the gambling was in fact blacked in 2000..

  36. Many students ponԀer if combining receіve finaոcial propɗucts for сredit seekers wіth bad credit
    These loanѕ have proved to be quite effective along
    with boonful forr people with unfavorable credіt ratngs records because they are easily
    ѕupplied ѕuch financial loɑns and thhere is no by using applying for built if you have not United kingdom citizenship Now not one person ɑsk you
    to submit aany kind of records a pɑckage additionally աith bad credit could be approved

    Fеel fгee to surf to my homepage … bad credit loans